— А ты? — осведомился князь.
— И я ушел. Не любо мне стало воевать, вот и ушел, — уже потише произнес парень.
— А тебя как звать-то, шустрого такого? — поинтересовался Константин.
— Спехом кличут, — буркнул ратник. — Мы с им из одного селища. — Он вновь кивнул на лежащего.
— Поэтому ты так за него и заступаешься? А с Басыней вы тоже из одного селища?
— Не знаю я, откель он, — сознался Спех, но тут же встрепенулся, возвысил голос: — А какая разница — откуда. Ты не по селищам суди, княже, а по «Русской правде». Вина на нас, что незваными сюда пришли, — есть, не спорю. Токмо нам сказывали, что в селище оном одни язычники живут и наше дело святое в веру их всех христианскую обратить.
— Мечом и копьем? — спросил князь.
Смутился Спех, замолчал, взгляд потупив, а Константин не унимался:
— А кто же такую умную мысль тебе подсказал, воин?
— Князья наши так надумали опосля того, яко поп им про твоих язычников поведал, — смущенно поведал Спех.
— Поп, значит, — возмущенно засопел князь. — Ладно, попа мы после об этом спросим, а ты бы, добрый молодец, сам за себя ответ держал.
— А я что. Я готов, — почти прошептал Спех и опустил голову.
— Что готов — молодца, хвалю, — одобрил Константин и распорядился: — Речистого пока оставьте отдельно вместе с этой парочкой — с ними я еще подумаю. Но от опознания не освобождать. И гляди, парень, — вновь обратился он к Спеху, — коль не укажет никто из жителей Пеньков и Залесья на тебя, твоего Басыню и этого, как его, Сливу, — считай, повезло вам. Тогда буду дальше думать. Ну а коли кровь на вас безвинная — не обессудь. Пока же с прочими разберемся. — И он скомандовал: — Давай, Вячеслав Михалыч, подпускай народ.
Ох, лучше бы Спеху сквозь землю провалиться или с головой в сугроб залезть, чем сызнова перед глазами тех баб оказаться, коих он зорил неделю назад. Точнее, не сам, но все едино — был же в их селище, с мечом и копьем приехал, стало быть, участие все равно принимал.
Народ, подпущенный к пленным, выстроенным в одну шеренгу, поначалу вел себя тихо, приглядывался, всматривался, припоминал. Но тишина длилась недолго. Первой ласточкой какая-то бойкая молодка оказалась.
— Ентот моего мужика срубил. Прямо у плетня, — ткнула она пальцем в одного из черниговцев и словно сигнал всем прочим подала.
Тут же и остальные наперебой загалдели:
— А вон тот твоему дружиннику, княже, голову со всего маху ссадил.
— Этот на копье моего батюшку вздел!
— Вот он, тать поганый, кой мою избу подпалил!
Кое-кто и кидаться на связанных стал. В одного какая-то растрепанная баба и вовсе зубами вцепилась, да прямо в шею. Насилу оторвали, но куда там — поздно. Видать, артерию перекусила — кровь не ручьем текла, а фонтаном била.
— Ну и дела. Прямо вампир какой-то, — не удержался от комментария Вячеслав.
— Она и впрямь не в себе. Эти у нее троих детей в полон увели, а старшенького прямо там, во дворе, зарубили, — вздохнул Константин. — Понять можно. Ты лучше распорядись, чтобы ее обратно к бабам отвели — пусть успокоят несчастную. Из нее сейчас свидетель, как…
Звонкий женский голос перебил князя:
— Вот он, тать, валяется. Тулуп совсем новый у меня из избы забрал!
Пожилая женщина торжествующе указывала на Грушу, лежащего на снегу.
— А теперь что скажешь, шустрый? — осведомился Константин у Спеха.
Парень уныло вздохнул, не говоря ни слова, а женщина не унималась:
— И на меня меч поднял, да я увернулась.
— Крут защитник, — восхитился воевода.
— Ты сперва думай, а опосля сказывай, — неожиданно встряла другая, которая, закончив перевязывать Грушу, никуда не ушла, оставшись стоять рядом с ним. Она неодобрительно посмотрела на обвинительницу и обратилась к Константину: — Не верь ей, княже. У страха глаза, известно, велики.
— Да чтоб подо мной Мокошь землю расступила, ежели брешу, — не сдавалась первая баба. — Как на духу говорю: еле-еле увернулась. И скалился еще, аки зверь дикой.
— Ты, княже, лучше мне поверь. Я ведь своими очами видала, яко он бился. Ежели бы он ее ударить хотел, то она бы тут не стояла, — не сдавалась защитница.
— Хоть и баба, а дело говорит, — подал голос Басыня. — Не забижай Грушу, княже. Он в своей жизни отродясь не промахивался. Коли ударит, так тут токмо держись.
— Точно сказываю, промахнулся, — стояла на своем обвинительница. — До задницы токмо и достал.
— Ранил? — поинтересовался воевода.
— Так ведь плашмя угодил, — сбавила тон женщина и пожаловалась: — Ан все одно — больно. А ентот, — ткнула она пальцем в Басыню, — еще и мужику моему чуть голову с плеч не снес. Я-то когда на крыльцо выскочила, ан глядь, а близ плетня мой кормилец лежит, весь в крови. И ентот рядышком.
— Голову не сносил. И впрямь пришлось остудить его малость — был грех, — смело глядя на Константина, ответил Басыня.
— А студил-то чем — копьем в живот или мечом в грудь? — уточнил князь.
— Мечом, — подтвердил Басыня. — Но не в грудь, а в голову, и не острием, а рукоятью.
Константин повернулся к обвинительнице, недоумевающе осведомившись:
— Так он у тебя живой?
— Живой, живой, — закивала та. — Но главу ему сей ирод изрядно рассек.
— Ладно, грех невелик. А о прочих ратниках что скажешь? — поинтересовался он у Басыни.
— А я не разглядывал, кто из них чем занимался. Да и видал бы — тебе не сказал. Негоже это — на своих наговаривать, — сурово отрезал Басыня.
— А ты не наговаривай, ты правду сказывай, — посоветовал Константин, напомнив: — Сейчас ведь, не забывай, и твоя судьба на кону стоит. Веревка и для тебя приготовлена, а уж попадет в нее твоя голова или нет, пока никому не ведомо. Чистосердечное признание…
— Да у тебя и без того видоков два селища, — бесцеремонно перебив князя, огрызнулся черниговец.
— А ты, княже, вместо того чтобы вешать, лучше бы мне, вдовице горемычной, его в холопы отдал, — плаксивым голосом произнесла другая баба, стоящая рядом с обвинительницей, и похотливым глазом скользнула по связанному воину.
— Казнить — казни, княже, а изгаляться надо мной — не дело, — возмутился Басыня. — Лучше головой в петлю, чем к карге этой старой в холопы. — И предупредил грозно: — Отдашь — сбегу, так и знай.
— А не стыдно висеть-то, как татю безродному? — прищурился Константин.
— А чего? Я и есть безродный. Ваши же рязанские всю деревню нашу и вырезали, когда я еще мальцом был.
— Значит, поквитаться приходил? — высказал догадку князь.
— На мужиках да бабах? — презрительно хмыкнул Басыня. — Я вой, а не кат. Князь повелел, вот я и пошел.
— А почему вознамерился из дружины уйти? — подал голос воевода.
— То мое дело, — нахмурился Басыня. — Мое и моего князя. А иных-прочих оно не касаемо. И я, княже, не баба, чтоб тебе тут в тряпицу на свои обиды жалиться.
Тем временем процесс опознания завершился, и все связанные воины оказались разбитыми на две неравные кучки. В той, что побольше, находились преимущественно молодые дружинники, хотя изредка встречались и летами постарше. В другой, малой, состоящей из десятка человек, преобладали люди в возрасте. Молодых в ней было всего двое.
— Ладно, после договорим, — досадливо отмахнулся князь от Басыни и велел кстати подвернувшемуся под руку Любиму: — Пока я всем прочим приговор зачту, ты как следует бабу эту расспроси — что и как там было с этой троицей. Что-то я в толк не возьму, почему она за них так старательно ратует. Ну и у этих двоих тоже все разузнай… как ты умеешь. — И он поспешил к большой кучке. — С этими все ясно. Бронь и все прочее с них снять. То в добычу пойдет. Все убытки тиунам счесть повелеваю, а там и подумаем, как сподручнее пострадавшим подсобить. А вас за руду, безвинно пролитую, за полон, за пожарища, которые вы учинили в моих селищах…
Все пленные затаили дыхание. Константин не торопился, выдерживая паузу. Вообще-то поначалу он хотел лишь припугнуть черниговцев. Но в этот самый миг какая-то необъяснимая злость накатила на него, и он, неожиданно для самого себя, вдруг выпалил:
— Повесить! Всех! — И он повелительно махнул рукой стоящему неподалеку воеводе, давая понять, что остальное — дело его ратников.
Вячеслав кивнул в знак того, что все понял, но отдавать нужные распоряжения не торопился. Вместо этого он подошел вплотную к Константину, оглянулся и, убедившись, что поблизости никого, вполголоса произнес:
— А может, не стоит так уж горячиться, княже? От покойников только вонь, а нам рабочие руки нужны.
Константин возмущенно уставился на друга.
— Ты о чем, Слава? Это ж бандиты и мародеры.
— Которые выполняли приказ, — напомнил Вячеслав.
— Сейчас не те времена, — возразил Константин, — и это их не оправдывает. Запросто могли и отказаться. А вон тебе и наглядное доказательство моей правоты, — кивнул он на лежащего раненого, возле которого стояли Спех с Басыней.
— Все равно, как-то уж ты слишком быстро и огульно, — замялся воевода. — Куда нам спешить-то? К тому же, насколько я помню, по «Русской правде» за все их художества полагается взять выкуп, и только. Получается, правосудие не на твоей стороне.
— Может, и так, — согласился Константин. — По закону они и впрямь могли бы от меня отделаться откупом, но народ жаждет справедливости, а она с правосудием не больно-то дружна. Опять же согласно Библии: око за око, кровь за кровь, смерть за смерть.
— Ты президент — тебе видней, — вздохнул Вячеслав.
— Ишь ты на что намекать вздумал, — усмехнулся Константин и жестко отрезал: — Я слюни распускать и моратории на смертную казнь вводить не собираюсь! И защитником убийц никогда не стану — заруби себе это на носу. Более того, поверь, что и впредь никакой отец Николай пощады от меня для подонков и мерзавцев ни за что не выпросит. Ни за что и никогда.
— Ты думаешь, мне их жаль? — хмыкнул Вячеслав. — Тут совсем другое. Я ж тебе говорил, что не готова у меня еще армия. Год нужен. А ты почти полсотни на веревку. После этого останется ждать ответного привета. И еще одно. Вот ты о справедливости заговорил. Но, насколько я понимаю, тогда тебе придется и пленных князей подвесить, потому что на них вина куда больше. А для полного кайфа вон того придурка в рясе рядышком с ними — и считай, что коалиция будет еще и идейно вооружена.