— Да прав ты, прав, — отмахнулся Константин. — Понимаю, что нельзя, хотя и очень хочется. Ты даже не представляешь, как сильно хочется, а этого священника особенно. Даже самому чудно. А впрочем, чему удивляться, когда это и есть самый главный козел-подстрекатель. Кстати, по-моему, я его где-то уже видел, хотя в этих местах впервые, — внимательно разглядывая стоящего рядом с князьями попика, сказал князь. — Странно… — Он потер лоб и с досадой заметил: — Нет, не припомню. Но то, что видел, — точно, очень уж знакомая рожа.
— Да не он самый главный козел, — возразил воевода. — Вспомни-ка, что я тебе докладывал еще по дороге в Рязань. Получается, самый главный, который им все наблеял, в Переяславском княжестве пасется.
— Ничего. Придет срок, и до него доберемся, — заверил Константин и, считая, что разговор закончен, направился к другой кучке, что поменьше.
— Прямо у околицы вешать? — уже вдогон угрюмо осведомился Вячеслав.
Константин хотел уж было подтвердить, что да, вон сколько дубов вокруг, пусть болтаются, да заодно напоминают местному народу о свершившемся возмездии, но затем переиначил, подумав, что это перебор. Для дела куда полезнее, если эти рождественские украшения воочию увидят черниговцы.
— Лучше у самого Дона, прямо у берега, чтобы с той стороны поглядели. Авось если кто еще в набег соберется, глянув на них, призадумается. — Константин повернулся к оставшимся пленным. — Теперь с вами как быть? Бабы сказывают, грабили, но не убивали. Стало быть, нет на ваших руках людской кровушки. Ну что ж, ваше счастье. Но за разор отвечать придется. Посему налагаю на вас следующую кару: быть вам в холопах у тех баб, что кормильцев лишились. — И возвысил голос, перекрикивая поднявшийся недовольный ропот: — Благодарить надо за милость да за то, что разобрался, а не повелел всех огулом вздернуть.
Гомон стих. А ведь действительно — разобрался, не стриг под одну гребенку. Да и холопство, чай, не сук с веревкой — и удрать можно. До Дона отсюда и десяти верст не будет, а за ним уже черниговские земли, в коих у рязанского князя власти нет, как успел вполголоса сказать один из пленных своему соседу. Однако Константин краем уха уловил его слова. Уловил и отреагировал, кое-что пояснив:
— Будете вы все не обельными, а в закупах. Да и срок малый — два года. Правда, как работать станете. Если успеете все восстановить — раньше отпущу, уже после следующей весенней пахоты, а станете лениться — подольше пробудете. Но если кто надумает бежать, — счел он нужным предупредить будущих холопов, — то, едва мои люди его поймают, велю забить в колодки и кинуть в выгребную яму. А через три дня, если от вони не сдохнет, отмоем и продадим иноземным купцам. Они за русских мужиков хорошие деньги платят. Не думаю, что выживет. А посему советую о том и не помышлять.
Но тут к Константину робко подошла одна из женщин. Униженно кланяясь, она срывающимся от волнения голосом заметила:
— Мне ить избу-то и свои сыны отстроили бы, токмо их всех в полон забрали. Ежели бы ты, княже, подсобил их выкупить, век бы за тебя богу молилась.
— Вячеслав, — повернулся к воеводе Константин, — вели быстренько допросить будущих висельников — куда дели полон и где он находится.
— Уже, — кивнул тот. — Я ж как чувствовал, что еще не все закончилось. — И бодро отрапортовал: — Всех, кого из Пеньков забрали, пока держат в Дубицах — это селище верстах в пяти от Дона. Завтра собираются отвезти на торжище в Новгород-Северский или в Чернигов. Не спешили с отправкой, потому что хотели дождаться тех, кого привели бы из Залесья. Охрана у них — человек пять. Остальные все здесь, так что дело плевое. Само селище, правда, огорожено тыном с кольями, да еще небольшой вал имеется, но ни стен, ни башен нет. Думаю, возьмем без шума и пыли. Если завтра с утра пораньше одной сотне выйти, то к вечеру она преспокойненько вернется.
— Боюсь, что не выйдет у нее спокойненько, — нахмурился Константин. — Они тоже не дураки. Раз никто из набега не вернулся, значит, влетели. Тревогу поднимут. Осаждать придется, а там, глядишь, и помощь подоспеет. И гонцов они за нею, как знать, могут послать именно завтра поутру.
— Значит, ей сейчас выходить? — уточнил воевода.
— Сейчас, но я боюсь, они уже все поняли. Сделаем так: возьми с собой все три, что у нас под рукой, и покажи силу, чтобы им там, в Дубицах, страшно стало.
— А здесь вообще никого не оставлять?
— Десяток, не больше. Мне для этого квартета, — кивнул Константин на связанных князей и попа, — и половины десятка за глаза хватит. И вот что. Если нахрапом ворваться не получится, то объяви, что мы их в отместку палить не собираемся, а пришли к ним за полоном. Вернут — и ты уйдешь. А иначе ты их на копье возьмешь — сил хватит. У страха глаза велики, навряд ли они откажутся от твоего великодушного предложения, — усмехнулся Константин. — Да и что им толку с этих пленных? От них же весь доход князьям да дружине пойдет, а самим сельчанам ни одной куны не достанется. А когда станешь вести переговоры, тонко намекни, что если они не выдадут всех рязанцев, то князь решит, что они там все заодно с теми, кто набег устраивал. Иначе зачем бы им полон удерживать. Тогда ты с ними другой разговор поведешь, и не словом, а мечом.
— В общем и целом — уразумел, — кивнул Вячеслав и торопливо принялся отдавать распоряжения.
Проводив взглядом воеводу и уехавших с ним ратников, Константин не спеша прошел к лавке, которую успели для него откуда-то притащить, критически покосился на домотканый половик, постеленный вместо обычного ковра, и вполголоса поинтересовался у одного из оставшихся дружинников:
— Из него хоть пыль-то выбили?
Тот утвердительно кивнул, заверив:
— По нему вовсе никто не ступал. Я его прямо из ткацкого стана забрал. Вон, гляди-ка, нитки болтаются — до конца не доделали.
— Ну тогда ладно, — вздохнул Константин и жестом подозвал пленных князей, стоявших вместе с понурым отцом Варфоломеем наособицу, поодаль от всех.
Те послушно двинулись поближе, сопровождаемые угрюмыми ратниками. Попик тихонько семенил сзади, стараясь не высовываться из-за их спин.
Глава 21Приговор
Воистину наполнили вы мир гробами выбеленными и нечистотой! Вы припадаете к мертвым костям и ждете от них спасения; как черви гробовые питаетесь тленом. Тому ли учил Иисус? Повелел ли ненавидеть братьев, которых вы называете еретиками за то, что они верят не так, как вы?
«Жаль, что уцелели, — мелькнуло в голове Константина. — Куда б хорошо, если б там, в лесу, остались не только эти двое, как их, Гаврила Мстиславич с Андреем Всеволодовичем, а все пятеро. И никаких проблем. А сейчас что с ними прикажете делать?»
Он вздохнул, злорадно подметив, что досталось уцелевшей троице изрядно. Меньшой брат Гаврилы Иван Мстиславич бережно держал на весу раненую руку, кое-как перемотанную какой-то замызганной тряпицей; Мстислав Глебович, стоящий посередине, все время досадливо морщился и то и дело сплевывал скапливающуюся во рту кровь — удар кистеня выбил ему добрый пяток зубов; а на голове узкоглазого Всеволода Владимировича, всем своим обличьем напоминающего половца-степняка, отчего-то наряженного в русскую одежду, была белая повязка с большим красным пятном слева.
«Хоть что-то, — с легким удовлетворением подумал Константин. — Маловато, конечно, но ничего не попишешь». — И он вновь досадливо поморщился.
Увы, но уж больно славная ему попалась компания. Один — сынок Глеба Святославича, что сейчас восседает в Чернигове, второй — наследник Мстислава Святославича, который законный преемник братца Глеба, а третий, Владимир, родной братишка Изяслава Владимировича, который рулит в Новгороде-Северском. Вот и развесь таких на дубах, особенно учитывая, что парочку его люди на тот свет уже спровадили. Ну те-то ладно, в бою погибли, а вот этих, если что, ему точно не простят. Значит, от повешения придется отказаться.
И он вдруг неожиданно для самого себя ощутил острое сожаление. Странно. Вроде бы раньше он таким кровожадным никогда не был. Однако князь сразу попытался успокоить себя мыслью, что сожаление это порождено исключительно невозможностью восстановить справедливость в полном объеме, ибо если уж рядовые исполнители приговорены к веревке, то главных сам бог велел подвесить на крепкий дубовый сук. Словом, ни о каком садизме не может быть и речи.
Толпа сельчан меж тем, словно по команде, тоже стала медленно приближаться к месту будущего судилища, охватывая Константина и пленников плотным полукольцом, чтобы ничего не упустить из предстоящего зрелища. Из людской гущи слышались приглушенные голоса. Отдельные обрывки разговоров донеслись до Константина.
— Ворон ворону глаз не выклюет, — раздалось в задних рядах.
Князь нахмурился.
— Возьмет окуп да отпустит, а они опосля сызнова придут. — Это уже какая-то баба поближе.
Константин нахмурился еще сильней.
— Раз воев их повесить повелел, стало быть, и их должон. На них-то вины поболе, — успокаивающе произнес чей-то старческий голос, но ему одновременно возразили сразу несколько человек:
— То простые вои, а то князья.
— С покойника что возьмешь, а с живых — гривны.
— Хотел бы повесить — вместе с прочими бы вздернул.
— В нашей крови те гривны будут. Не видать князю с них счастья.
И снова откуда-то из дальнего ряда, обреченно-тоскливо:
— Ворон ворону…
Константин поморщился. Слушать такое было вдвойне неприятно именно потому, что он и впрямь собирался выпустить всех троих за выкуп. И не в деньгах тут было дело. Несколько тысяч гривен тоже на дороге не валяются, но главное заключалось в другом — что бы они ни натворили, но вся троица принадлежала к княжескому сословию, то есть стояла наособицу от прочих.
И вновь рязанского князя охватил острый приступ сожаления, что иначе никак. Разве что, пока они в его руках, придумать им какое-нибудь другое наказание? А какое? Порку публичную затеять? Нет, простому люду и такого зрелища устраивать тоже нельзя. Уж очень оно чревато в будущем самыми непредсказуемыми последствиями, в том числе и для самого Константина.