— Да я эвон, близехонько совсем живу, — попыталась отказаться она и даже указала на свой дом, который и впрямь стоял недалече, на самой околице, в какой-то сотне метров от них.
Константин прищурился, разглядывая.
— Ишь ты. Прямо не изба, а терем, — похвалил он. — В таком не только тиуну или боярину — князю жить не зазорно.
— Мой Точила в своем художестве все хитрости[53] ведал, потому, когда избу ставил, скупиться не стал, — простодушно пояснила она и застенчиво предложила: — А ежели не зазорно, то, может, и заночуешь в нем? У тиуна нашего домишко, эвон, наполовину сгорел, а в шатре-то зябко, поди.
Константин вздохнул. Вообще-то он уже не первую ночь проводил в шатре, и его вполне устраивало. Да, прохладно, невзирая на жаровни с раскаленными углями, зато свежо, и под теплыми шкурами сладко спится. Только поутру вылезать из-под них не хочется. Правда, ясное небо сулило усиление мороза, а значит, этой ночью будет слегка похолоднее, но ничего, перетерпел бы.
— Боюсь, стесню, — шутливо попытался отговориться князь. — Да и храплю я громко — спасу нет.
Но женщина так просительно на него смотрела, так горячо уверяла, что детишков у них нет, а потому ни о каком стеснении и речи быть не может, а что касаемо храпа, то она его положит в отдельной горенке, что он не выдержал и согласился. Та перед уходом протянула ему платок, возвращая, но Константин отказался:
— Сейчас он тебе нужнее.
Она посмотрела на пятна крови, оставшиеся на мягкой зеленоватой ткани, сокрушенно вздохнула и торопливо заверила:
— Я его нынче же отстираю — как новый будет.
Константин хотел было сказать, что он его ей дарит, но смущали пятна крови. Пускай они и ее собственные, но все равно как-то не то, поэтому он лишь досадливо отмахнулся. Кузнечиха смущенно улыбнулась, еще раз склонилась перед ним в поклоне и, поддерживаемая под руки двумя женщинами, пошла к себе.
Притихшая толпа внимательно наблюдала за ними. Настрой у людей был… Константин прикинул, оценивая лица оставшихся. Нет, кажется, всплеск ярости уже не повторится. А если сейчас еще и обоз с припасами подкатит, совсем хорошо будет.
Ага, вот и они. Саней пока не видно, зато скрип полозьев слышен за версту. Теперь-то уж точно можно перевести дыхание. Сейчас он распорядится скинуть на снег бочонок крепкого меда, повеселится, пока еще светло, а там можно будет и заняться последней троицей пленных и навестить князей и попа в церкви.
Глава 22Здесь уговорился, там не договорился
Сулил он людям только страх,
Взяв из учения Христа
Одни лишь скорбные места.
Недаром из окрестных сел
Никто с бедой к нему не шел.
Разбирался Константин с Басыней, Спехом и пришедшим в себя Грушей, когда уже стемнело. Всех троих к тому времени по распоряжению князя отделили от остальных пленных, разместив у той самой женщины, за чьих детей они вроде бы вступились.
Любим, у которого Константин предварительно уточнил, как все происходило, успел доложить, что Спех и Груша действительно защищали ее девчонок, причем так рьяно, что положили своих двоих.
— Одного проткнул копьем молодой, да с такой силой, что доспехи пробил, а второго Груша — мечом, — излагал дружинник. — Видоки сказывали, не поединок был — загляденье. Супротив него лучший мечник из княжеской дружины дрался, ан все равно не справился, завалил-таки его старый. Третий, Басыня, за старого вступился, когда его князь схватить приказал, и от службы в дружине отказался. Ну и молодой тоже от князя ушел.
— Ишь ты, — уважительно заметил Константин. — С волками жили, а по-волчьи выть не захотели. Значит, для нашей дружины годятся, — сделал он вывод.
— Если согласятся, — осторожно поправил Любим.
— Ну а на нет и суда нет, — равнодушно пожал плечами Константин. — У меня и без них людей хватает.
Спеха и Басыню он застал сидящими подле крыльца избы, на завалинке. Около них нетерпеливо переминался с ноги на ногу дружинник. Константин, подумав, махнул ему рукой, отпуская, и пояснил:
— От меня не убегут.
Он и Любима отпустил, чтобы тот пока распорядился насчет установки шатра. До ночи еще далековато, но Константину хотелось переговорить с ними без свидетелей. Остановившись возле сидящих, князь тоже, ни слова не говоря, присел рядом на корточки. Молчание длилось с минуту. Первым не выдержал, как ни странно, Басыня.
— Ты уж либо так, либо эдак, княже, — посоветовал он миролюбиво. — Чай, не маленькие мы. Порешил что, так не томи душу. А то ишь, гляделки уставил на меня, как телок недельный. Что я тебе, икона, что ли? — И уже совсем грубо поторопил: — Давай-давай, чего ты там удумал для нас, то и делай.
Спех изумленно покосился на старого ратника, обреченно решив, что если князь и колебался до начала речи Басыни, отпускать их или нет, то теперь-то уж точно сунет их в холопы вместе с остальными.
— Как думаешь, что учинила бы с тобой добрая половина князей за такие дерзкие слова? — словно в подтверждение мыслей Спеха поинтересовался князь.
— А чего мне думать. Ты-то, как я слыхал, из другой половины будешь, — осклабился Басыня.
— Из недоброй? — усмехнулся Константин.
— Из меньшей, — уточнил старый ратник.
— Ну-ну, — протянул Константин и распорядился, вставая: — Ладно. Говорят, утро вечера мудренее, так что пока отдыхай, а там и поговорим. Стражу я выставлять не буду. Вы ныне — вольные птицы. Можете даже ночью уйти, если не любопытно, о чем утром князь с вами толковать станет.
— В одном ты чуток промашку дал, княже. Это вон ему, молодому, — кивнул Басыня на Спеха, — любопытно, а я-то уже знаю, что ты сказать нам хочешь. — И он торжествующе усмехнулся в густые усы, обильно припорошенные сединой.
— И что? — заинтересовался князь.
— Да в дружину свою пойти предложишь, — почти равнодушно ответил Басыня, но голос его чуть-чуть дрогнул, выдавая волнение старого вояки.
— А если бы предложил, то ты бы согласился?
— Как на духу скажу тебе, княже, да и то потому, что правильно ты понял слова мои дерзкие и обиды на них не выказал. — Басыня глубоко вздохнул и продолжил: — Я уже старый. За молодыми не всегда смогу угнаться, но кое в чем ином и они до меня не дотянутся. И вой из меня справный — прежний князь не жаловался. Опять же ни кола ни двора не имею.
— Чего ж так? — подивился Константин. — Лета-то у тебя изрядные, пора уж.
— Да язык подводил. За него меня что князь Мстислав, что сынок его Гаврила Мстиславич не больно-то жаловали. Потому и не нажил я ни селищ, ни терема своего. Да оно мне и без надобности.
— Вот и хорошо, — кивнул Константин. — А то я ведь тоже селищ не раздаю. У меня все смерды в княжьей воле ходят. А гривны получать будешь, как все прочие.
— Так-то оно так, — снова вздохнул Басыня. — Да душа у меня, видать, шибко волю любит, так что ты погоди маленько, дай ей время. Перья мои малость пощипали твои орлы — пусто в калите, ну да ладно уж, и так не пропаду.
— А летать где собрался? Если по Чернигову, то зря, — посоветовал Константин. — Стоит князьям проведать, что здесь стряслось, так они тебя быстрее, чем петуха, обдерут и живьем в котле сварят.
— А по твоим владениям, стало быть, дозволяешь? — вновь хитро прищурился Басыня.
— Да хоть круглый год броди, — весело махнул рукой Константин и посоветовал: — А утром ты все-таки ко мне загляни, а то негоже с пустой калитой на воле гулять. Верну тебе все сполна.
— Э-э-э нет, княже, — с укоризной возразил старый ратник. — То людишек твоих законная добыча. Я порядок знаю. Не дело ее назад отбирать.
— А я и не буду, — пообещал Константин. — Из своих отдам.
— Во как, — изумился Басыня. — Так там много было, аж четыре гривенки новгородские да кун порядком.
Константин усмехнулся.
— А и брехать ты горазд, ратник. Про куны не спорю — может, и лежали в нем, а вот гривны… У таких, как ты, кто ни кола ни двора не имеет, с серебром в кошеле всегда туго. А как что-нибудь побольше звенеть начинало, ты их тут же и просаживал. Ну да ладно, знай мою доброту. Дам я тебе твою гривну, даже если у тебя ее там не было. Вроде как за будущую службу.
— Гривну-то новгородскую?[54] — уточнил Басыня.
— Рязанскую, — улыбнулся князь и успокоил насторожившегося ратника: — По весу как новгородская, а станешь расплачиваться — товару еще больше возьмешь, она у меня баская. Держи. — Покопавшись в кармане, он выудил оттуда крупную серебряную монету свежей чеканки.
На аверсе у нее красовался в полном парадном облачении сам Константин со скипетром в одной руке и шаром-державой — в другой. Обрамляющая надпись заверяла особо бестолковых, что это и есть «Великий князь Рязанский Константин». На реверсе был выбит гордый сокол, цепко сжимающий в своих когтях обнаженный меч. Вообще-то надлежало сунуть в лапы птице трезубец, но после некоторых колебаний — все казалось, что это какие-то вилы, — вид оружия было решено изменить. Чай, не Посейдон, чтоб трезубцем махать, да и нет в Рязанском княжестве морей — не вышли к ним покамест. Рисунок был обрамлен снопами пшеничных колосьев. Здесь же был указан и номинал монеты: «Одна гривна».
Какими цифрами его обозначать, гадали долго. То ли не спешить и оставить на всех русские буквы, то ли последовать рекомендации Миньки, который настаивал сделать первый шаг к переходу к арабским цифрам. Резон в этом имелся. После реформы алфавита переходить на них придется обязательно, ведь некоторые буквы, которые предстояло сократить, тоже означали цифры. Коли их не станет — придется перечеканивать и монеты, а это та еще морока.
Константин, с одной стороны, соглашался с доводами изобретателя, но и на арабские переходить не хотелось — слишком рано. Получится, что они ставят сани впереди лошади — переход-то произойдет не скоро. Отсюда и возник компромиссный вариант — обозначать цифры словами. Так и появились надписи: «Полугривна», а в скобках указано «Рубленая», «Четверть гривны», а также «Десять кун», «Пять кун», «Одна куна».