Он посмотрел на Константина, уперев свой взгляд в широкую княжескую грудь, и более смелым голосом произнес:
— Все мы, рабы господни, грешны перед всевышним.
— Может, и все, — кивнул Константин, — а вот я так особых грехов за собой не чую. Во всяком случае, смертных. Да и насчет рабов ты того, погорячился. Себя к ним причисляй, если хочется, а меня не записывай. Да и на бога не греши. Ему рабы не нужны. Не для того он нас, людей, создал. — Константин сделал еще пару шагов вперед, подойдя почти вплотную, и лишь теперь учуял запах, исходящий от священника, и брезгливо поморщился. — Эх ты, — попрекнул он отца Варфоломея. — Даже смерть принять как следует не можешь.
Священник побледнел и закрыл глаза, пытаясь настроить себя на принятие мученического венца. Странно, но вблизи он смотрелся куда менее привлекательно, чем когда отец Варфоломей рассуждал о нем абстрактно, в своих фантазиях. В них он выглядел стойким мучеником, который терпеливо сносит все во имя Христа и даже время от времени снисходительно улыбается своим палачам, жалея их, погрязших в невежестве. Сейчас же он боялся, что окажется не готов к тяжкому испытанию, выкажет слабость и не сможет показать заблудшим, как велика его вера.
К тому же порты, по которым вновь потекла горячая струя. «Узрят их и не токмо не устыдятся, но, чего доброго, еще и насмехаться примутся», — подумал он.
Константин, внимательно наблюдавший за ним, выждал паузу, смакуя — хоть припугнуть мерзавца, и то хорошо, — но особо растягивать ее не стал и успокоил священника:
— Да не трясись ты так — смотреть противно. Жив останешься, не бойся. Не стану я об тебя руки марать. У меня даже рясу с тебя содрать и то прав нет. Хотя, может, оно и к лучшему. Куда лучше написать пару ласковых в Рязань. Думаю, святые отцы получше наказание для тебя учинят. От петли-то сдохнуть недолго — раз, и готово, а вот монастырская темница куда страшнее и дольше. Так сказать, медленная, мучительная смерть, растянутая на годы. А уж как ее растянуть, вашей братии хорошо известно. Верно я говорю? — И, не дожидаясь ответа, продолжил: — А сейчас геть отсель с глаз моих долой, и пока свои порты не отстираешь, чтоб обратно не возвращался. — И он повернулся к Мстиславу Глебовичу, который успел минутой раньше проснуться.
— Грешно смеяться над телесными слабостями, особливо ежели сам человек над ними не властен, — раздался вдруг сзади голос отца Варфоломея.
— Ты мне еще и замечания будешь делать! — возмутился Константин. — А ну гоните его в шею к ближайшим сугробам, — рявкнул он на оторопевших дружинников, — и чтоб он до утра себя в божеский вид привел, а то такого и в Рязань везти противно.
Те, выполняя приказ, действовали бесцеремонно, и сан служителя церкви их ничуть не смущал. Правда, при этом его никто не бил, не пинал, но наружу вытащили довольно-таки быстро.
— Да чтоб как следует все отстирал, на совесть, — вдогон им крикнул князь, вполголоса проворчав: — Если она у него, конечно, имеется.
Оставшись наедине с черниговцами, Константин для начала, не удержавшись, вслух выразил свое горячее сожаление, что все трое не болтаются на крепком дубовом суку, но многозначительно заверил, что это дело поправимое.
Правда, они в долгу тоже не остались. Мстислав, язвительно кривя губы, незамедлительно напомнил, что вообще-то не они начали первыми. Чьи люди не далее как всего месяц назад на княжеский поезд налетели, чтоб Ярослава с его братаничами умертвить? Константин от такого наскока даже опешил, а плененный князь, подметив замешательство рязанца, принялся еще увереннее обвинять его в черных замыслах, попутно напомнив про Исады. Согласно его словам получалось, что эта злобная затея в отношении малолетних княжичей у Константина далеко не первая, ибо точно так же он поступил ранее и с детьми своих двоюродных братьев, ловко свалив все на убитого князя Глеба. Ну а тут, очевидно, им было решено переложить свою вину на черниговских князей.
Константин поначалу открыл было рот, чтобы попытаться пояснить, как обстояло дело, но внезапно накатившая злость помешала, и он не стал оправдываться, а резко оборвал Мстислава и, мстительно ухмыльнувшись, злорадно сообщил, что все их разговоры — пустой звук, ибо ныне они в его руках и в его власти. Хочет — с хлебом съест, а пожелает — повесит. Словом, пусть пока пользуются его добротой, но не забывают, что она не беспредельна, и перешел к делу.
Свои условия он изложил кратко, незамедлительно назвав сумму выкупа. Услышав цифру — пять тысяч гривен за каждого, — Мстислав Глебович охнул, Всеволод иронично усмехнулся, а Иван согласно закивал, готовый на все, лишь бы быстрее оказаться дома.
Спустя минуту выяснилось, что сумма не окончательная, ибо троице предстоит рассчитаться за урон, причиненный погибшими, а это еще по две с половиной тысячи за каждого. С Мстислава же и Всеволода, как имеющих собственные, хоть и маленькие, уделы, в качестве наказания за жадность дополнительно тоже по пять тысяч. Итого — по десяти с носа.
Поторговаться не получилось, хотя Мстислав и попытался, завопив, что столько же серебра Константин потребовал с Владимира, с Ростова Великого и с Переяславля-Залесского. Как же может Константин равнять черниговцев со своими старинными ворогами, которые не только сожгли стольную Рязань, но и причинили его княжеству и его людям немало других бед? Их собственная вина куда скромнее — всего-то два селища, да и то одно уцелело, ну или почти уцелело.
— То я брал откуп с градов, которые ни в чем не виноваты. Князья же их к тому времени были один на том свете, да и у другого душа пребывала меж небом и землей. А кроме того, ты забыл, что помимо откупа вся княжеская казна тоже перешла в мои руки. Разве тебе Ярослав, с коим ты так полюбил беседовать, о том не сказывал? — холодно осведомился Константин.
— Все равно много, — покачал головой Мстислав. — У моего батюшки столько не сыщется. Давай уменьшим.
— Уменьшать не будем, — твердо произнес Константин, — но можно поступить иначе. Тебе «Русская правда» хорошо ведома?
Мстислав замялся. У него в уделе все решал вирник, а сам он в эти дела не совался — уж больно муторно разбираться с каждым смердом. Но и сознаваться в своем незнании, лишний раз, пусть и косвенно, подтверждая превосходство Константина, тоже не хотелось. После некоторого колебания он уклончиво передернул плечами — пусть рязанец понимает как хочет.
— Тогда должен знать и это, — продолжил Константин и насмешливо процитировал: — «Будет ли стал на разбои без всякоя свады, то за разбойника люди не платят, но выдадят всего с женою и детьми на поток и разграбление». Мы с тобой не ссорились, а потому посидишь у меня в темнице лет сорок, авось поумнеешь.
— А я? — подал жалобный голос Иван.
— Ты молодой совсем, — повернулся к нему Константин. — Значит, придется сидеть подольше, лет эдак с полста.
— Ты в своем уме, князь?! — возмутился молчавший до сих пор Всеволод, и его и без того узкие глаза превратились в щелочки. — То для смердов сказано, для купчишек, ну, пускай, для бояр, а не для нас, князей.
— В «Русской правде» не оговорено, для кого сказано, а значит, для всех русичей, — отчеканил Константин. — И исключений для вас я делать не собираюсь. — И ему припомнился подходящий пример в качестве подтверждения серьезности своих слов, который он не замедлил озвучить: — Мои дядья тоже в князьях ходили, но некогда чуть ли не все в темницах у тезки твоего, Всеволода Юрьевича, сиживали.
— То великий князь был! — закричал Всеволод Владимирович.
— Великий, кто спорит, — согласился Константин. — А я чем хуже? По летам — тут да, не дотягиваю. Мстислав Глебович и вовсе старше меня, да ты, Всеволод Владимирович, если и моложе, то ненамного. Но ничего страшного. С годами, думаю, непременно исправлюсь. Зато если брать земли с градами, так у меня их ныне куда больше, чем у Всеволода Юрьевича. Он-то Муромом не владел, да и в Рязани его сын Ярослав всего с годок посидел, после чего его рязанцы выгнали.
— Он хоть с годок, а ты покамест во Владимире да Ростове Великом и того срока не прожил, — огрызнулся Мстислав. — Допрежь просиди там хотя бы пару лет, а опосля поглядим.
— Это кто ж глядеть станет? — прищурился Константин.
— Да мы все, — гордо подбоченился Всеволод. — Словом, князья.
— Не пойму я что-то, — протянул Константин. — А отчего ты князем до сих пор себя величаешь? Ты им еще седмицу назад быть перестал, потому что после набега на мои Пеньки да на Залесье разбойником стал. Помнится, дед твой Игорь Святославич, когда славы ратной искал, иными путями шел, — всплыло у него в памяти «Слово о полку Игореве». — Правда, не всегда удачно он на половцев хаживал, но уж тут как Авось улыбнется. Зато открыто, не таясь. — И Константин заодно, очень уж хотелось побольнее, пускай словесно, но врезать этому наглецу, напомнил: — Видать, внучок не в него пошел, а в родимого батюшку, Владимира Игоревича, который по чужим княжествам шастал, да все без толку.
— Шутки шутишь?! — окрысился Всеволод.
— Над пленными измываться ума не надобно, — встрял Мстислав.
— Да и запугивать нас веревками с дубами тоже не след, — добавил Всеволод. — Не боимся. Все одно — не посмеешь.
— А никто и не запугивал, — возразил Константин, посерьезнев, и твердо пообещал: — Как бог свят: не уплатите выкупа — повешу. Тем более вашему роду не привыкать, — вновь усмехнулся он и выдал опешившему Всеволоду: — Помнится, это твоих двух стрыев, Романа да Святослава, всего шесть лет назад повесили в Галиче? А если такое дозволили себе какие-то бояре, то уж великому рязанскому князю оно и вовсе не в зазор.
Ждать, пока тот, красный от гнева, придет в себя и подыщет нужные слова, Константин не стал. Развернувшись, он направился к выходу и вскоре скрылся за дверями, которые дружинники тут же принялись запирать.
Встав на пороге, Константин задрал голову, глядя на огромную луну, лениво повисшую почти над его головой. С минуту полюбовавшись круглолицым волчьим солнышком, он заодно с улыбкой выслушал, как истошно кричит, припав к дверям, Всеволод: