Вот если бы они остались в ней, тогда… Он передернулся, на краткий миг представив, что было бы тогда. Это уж трагедия так трагедия, и за то, чтобы она не произошла, Константин с радостью выложил бы не одну тысячу гривен в качестве выкупа. А церковь… Подумаешь…
— Ну-у сгорела и сгорела, — успокоенно заметил он. — Все равно священника нет, служить в ней некому, а заново построить недолго.
Улыбнуться он не успел, ибо услышал от Любима такое, от чего впору заплакать. Оказывается, никто оттуда не сбежал, потому что, когда дружинник впервые прибежал к полыхавшему строению, он сам слышал истошные крики о помощи, да сделать ничего не смог. О проклятиях, которыми осыпали Константина черниговские князья, Любим упоминать не стал.
Константин побледнел и машинально шагнул вперед. Прошел немного — от силы две сажени. Нестерпимый жар, который обжег его нос и щеки, отчасти привел рязанского князя в чувство, и он очнулся, растерянно оглянувшись на Любима.
— Это что же получается? Выходит, их кто-то подпалил?
— Выходит, что так, — согласился Любим. — Поначалу Ореха по голове чем-то тяжелым, а потом…
— И чего мне теперь делать?
Дружинник вздохнул и опустил голову. Вроде бы и не виноват, но за старшего князь оставил именно его, и сказать было нечего, не говоря уж о том, чтобы ответить, чего делать князю. Но Константин и не ждал ответа от Любима, да и вопрос задал скорее самому себе. В отличие от остальных он-то прекрасно сознавал трагизм сложившейся ситуации.
Еще вечером все представлялось легко и просто. Пишется грамота черниговскому князю Глебу Святославичу, в которой перечисляется — не без легкого преувеличения, разумеется, — огромный урон, причиненный его сыном Мстиславом вкупе с его племянниками и прочими родичами. Ну а в конце итоговая сумма, в которую рязанский князь оценивает убытки своих людей, включая оплату «морального ущерба» ему самому.
Возможно, что тридцать тысяч гривен выжать бы не удалось, но не беда. Половина или треть — тоже ничего смотрится. Как-никак, даже если брать по минимуму, то есть десять тысяч, две тонны серебра — это о-го-го. Получалось, в ближайший год, с учетом торговых пошлин и других поступлений, с бюджетом никаких проблем. Удастся даже организовать склады с зерном на случай неурожайного года, который, если верить статистике — в среднем один из трех, не реже, — в виде засухи или затяжных дождей вот-вот обрушится на его земли.
Зато теперь…
То, что произойдет в ближайшие месяц или два, ему даже представлять не хотелось. И без того понятно, что ничего хорошего. Оставалось гадать об одном — сколько оместников ждать Рязани, которые придут рассчитываться за заживо сожженных князей.
С оглушительным гулом рухнул внутрь ярко полыхающий купол, и почти сразу же вслед за ним обрушилась одна из церковных стен. Горящие бревна, злобно шипя, покатились по снегу.
— Отойти бы тебе, княже, — негромко сказал Любим, с тревогой поглядывая на разваливавшуюся на глазах церковь. — Не ровен час…
— Хуже уже не будет, — мрачно ответил Константин, но послушался и, повернувшись, отошел немного назад.
Да уж, куда хуже. Разве что выдать головой тех, кто сотворил черное дело? Константин задумался, глядя на останки своего шатра. Если бы найти злоумышленников, тогда да, тогда и впрямь, может, удастся угомонить ярость отцов-князей. Но найти их надо очень быстро, в ближайшую пару дней, чтобы привезти в Чернигов вместе с погибшими, а как искать?..
Князь оглянулся, пытливо всматриваясь в тех, кто стоял поблизости от него. Лица селян выражали у кого сожаление, у кого скорбь, а кто просто завороженно упивался разрушительной картиной пожара — и впрямь захватывающее зрелище. Но главного — улыбок или радости — обнаружить не удалось.
И что ему теперь делать? Подвергнуть пыткам все село?
— Княже? — услышал он сзади робкий голос.
Константин обернулся. Кузнечиха. Вот еще одна из подозреваемых. На лице никаких эмоций, словно в Залесье каждую ночь горят церкви и гибнут в них заживо сжигаемые люди. Хотя да, Точила-то погиб от руки одного из них, так что впору и радоваться. Однако злорадства на лице Пудовки не наблюдалось — скорее озабоченность.
Женщина протянула платок и посоветовала князю:
— Замотай длань-то.
«Какую еще длань?!» — едва не вырвалось у него, но он сдержал раздражение и удивленно осмотрел ладонь, внутреннюю сторону которой прочерчивала тонкая полоса успевшей запечься крови. Странно. Когда это он и где? А впрочем, какая разница? Он сердито отмахнулся от глупых мыслей, машинально кое-как замотал платком ладонь, по-прежнему не отрывая взгляда от полыхающей церкви, но кузнечиха не отставала:
— Ты б к бабке Малуше заглянул опосля, — посоветовала она. — Не ровен час, огневица приключится.
Константин молча кивнул, но тут же забыл ее слова — не до того.
— Первым делом, как только потушите, надо отыскать тела погибших, — распорядился Константин, обращаясь к стоящему рядом Любиму.
— Какие уж там тела, головешки одни, — уныло откликнулся тот.
— Что от них осталось, то и найдешь, — вздохнул князь. — И сразу меня зови. Сам хочу на всех четверых посмотреть.
Однако погибших оказалось только трое. Последнего искали долго, но безрезультатно. Первым догадку, что священника в церкви не было вовсе, высказал Мокша, дежуривший перед Орехом.
— При мне поп в церковь точно не заходил, — твердо заверил он Любима.
— А где он тогда может быть? — задумался Любим.
— Узрел, яко оно тут все полыхает, спужался, сызнова обмочился, — усмехнулся Мокша, — да опять в лесок подался, рясу свою застирывать.
Но отыскать в лесу отца Варфоломея не вышло. Правда, удалось обнаружить цепочку следов, ведущих в сторону Дона, и несколько розовых комочков снега — по всей видимости, священник вытирал им руки. Однако спустя версту эта цепочка пересеклась с санной дорогой. Вдобавок метель, начавшаяся с самого утра, так старательно и обильно все запуржила, что дружинники остановились и в растерянности переглянулись. Всё. Теперь искать бесполезно. И точно — дальнейшие поиски результата не принесли. Попик как в воду канул.
Уже в избе кузнечихи, узнав о том, что сгорели одни князья, а священник исчез, Константин чуть не взвыл. Еще пару минут назад он был уверен, что самое плохое произошло и хуже не будет, некуда. Получалось, что насмешливая судьба его услышала и решила наказать за такую категоричность, доказав, что хуже не лучше — всегда есть куда. Теперь, если отец Варфоломей объявится в Чернигове раньше рязанского посольства, не поможет никакая выдача убийц.
Или погоди-ка? Да уж не сам ли священник шарахнул по голове Ореха, после чего запалил церковь? Ран-то у него на теле не было, так откуда взялись розовые комочки снега? Так-так…
— Всем на коней, — приказал он, вскочив с лавки, — и немедля на розыски попа. Объяви, что нашедший получит десять гривен. Нет, двадцать, — поправился он и, уже вдогон Любиму, повысил цену еще раз: — Пятьдесят.
Любим остановился, изумленно повернулся к Константину и недоверчиво переспросил:
— Я не ослышался, княже? Пятьдесят?
— Пятьдесят, — подтвердил Константин, пояснив свою щедрость: — Иногда время куда дороже серебра. Если мы не сыщем этого зассанца сегодня, завтра он мне обойдется дороже раз в сто. А то и в двести.
Пока ратники отсутствовали, он сходил посмотреть на останки пленников. Огонь постарался на славу — все трое обгорели настолько, что отличить их друг от друга было невозможно. «Кажется, у родственников возникнут большие проблемы с опознанием», — мрачно подумал он, глядя на оскаленный в последнем предсмертном крике рот одного из них. Признать, что это Мстислав Глебович, мог бы только тот, кто знал, что за сутки перед смертью князь лишился половины передних зубов. По ним, точнее, по их отсутствию Константин и опознал сына ныне правившего в Чернигове Глеба Святославича.
Когда Константин вернулся в дом кузнечихи, Пудовка невозмутимо предложила ему потрапезничать, но от одной лишь мысли о еде после всего увиденного князя чуть не стошнило. С трудом выдавив, что не голоден, он выскочил на улицу. Тошнота не проходила, и Константин решил побыть на свежем воздухе — авось полегчает.
Все мысли были об отце Варфоломее. Кто же он — нежелательный свидетель, что само по себе ой-ой-ой, или вдобавок еще и убийца. Последнее, при всей неприязни рязанского князя к этому фанатику, никак не согласовывалось со священником.
И не потому, что он состоял в духовном сане. Это как раз ерунда. Да, среди них, наверное, редко встречаются убийцы, но ведь достаточно и одного-единственного, даже если он — досадное исключение из общего правила. Но это если рассуждать обобщенно, так сказать, абстрактно, никого не имея в виду. Однако конкретная фигура отца Варфоломея никаким боком не желала вписываться в версию Константина. Не монтировался он с образом злобного поджигателя, готового ради своих целей предать мучительной смерти не просто ни в чем не повинных людей, но недавних союзников по своим замыслам.
Про покушение на жизнь дружинника и говорить не проходилось. Он еще и еще раз попытался представить, как священник подкрадывается сзади к Ореху, как замахивается и бьет зазевавшегося ратника по голове, как… Нет! Не сходилось, хоть тресни. Кишка тонка у попика. К тому же…
Князь решительно направился к полусгоревшему дому тиуна, где находились все пятеро, нет, теперь уже шестеро погибших рязанских дружинников. Бережно приподняв голову Ореха, он внимательно посмотрел на его затылок. Так и есть. Такая рана не от полена — слишком небольшая, зато глубокая. Удар явно был нанесен тяжелым, но не тупым предметом. Вот острая железяка — другое дело, но где священник сумел отыскать в ночном лесу топор или какой-нибудь шкворень. Русь тринадцатого века — не Россия двадцатого. Здесь железо ценится, и разбрасываться им в лесу никто не станет.
Получалось, что отец Варфоломей лишь свидетель, который видел убийцу.
«Не исключено, что видел», — досадливо поморщившись, поправил он сам себя, опасаясь очередной каверзы судьбы.