— Не понял? — опешил Вячеслав. — Ты серьезно?
— Куда уж серьезнее, — вздохнул Константин. — Выбора у меня нет, потому что… — И он принялся рассказывать, как все произошло на самом деле.
— Дела-а, — протянул воевода. — Погоди-погоди, а как же кузнечиха? Получается, что она ни в чем не повинна, а ты ее… — с упреком заметил он. — Нет, я понимаю, свидетелей этому быть не должно, только как-то оно припахивает. И потом, — возмутился он, вспомнив начало, — ты, значит, собрался уехать сегодня, а всю грязную работенку свалить на меня?! Так, что ли?!
— А мне больше некому доверить, — пожал плечами Константин. — Тебе, да еще Любиму с Мокшей, как непосредственным исполнителям.
— Хорош друг, нечего сказать! Ты как хочешь, но я в этом деле участвовать отказываюсь. Наотрез! И потом, не забывай, что остался Варфоломей. Ему-то ты как рот заткнешь?!
— Надо попытаться, — твердо сказал Константин. — Выйдет, нет ли, а приложить все силы к поискам нужно, иначе…
— Вот и с ней тогда не торопись, — посоветовал Вячеслав. — А то ишь чего удумал! Да и не справятся с кузнечихой два человека. Разве что свяжут заранее, а так… Ты погляди на нее. Это же бой-баба! Она их одной левой! И вообще, что они тебе, палачи?!
— Может, вначале накатим еще по одной? — предложил Константин и, пока Вячеслав пил, негромко пояснил: — Справляться с нею не придется. Одежду, которую надо бросить у проруби, она сама отдаст Мокше, а он уж отнесет. Ночью поставишь на ее охрану самого слабого до хмельного зелья дружинника. Пусть Любим споит его, а потом тихонько выкрадет кузнечиху. Ты же утром спохватишься, организуешь поиски, разошлешь повсюду людей, пока кто-нибудь не набредет на прорубь, ну а остальное понятно. Ее же Любим отвезет куда-нибудь подальше. Ну, скажем, под ту же Коломну. Проинструктируешь его сам, чтобы по пути никому не попадался на глаза. Не доезжая до селища — место, где жить, пускай она выберет себе сама, — они оставят ее, а сами на коней и обратно в Рязань. Серебро на жизнь она получит. — Он криво усмехнулся. — Считай, что это программа защиты свидетелей.
— Ну это совсем другое дело, — успокоился Вячеслав. — А то я уж было подумал, что ты… — Он смутился и, не договорив, резко сменил тему разговора: — А сам-то куда спешишь?
— Дельце одно есть, — туманно ответил Константин, не став рассказывать ни о своих снах, ни о своих опасениях. Вместо этого он почти честно пояснил: — Со здоровьем у меня что-то худо стало, так что надо срочно катить в Рязань.
— Тогда конечно, — понимающе кивнул Вячеслав, хмуро поглядел на седые виски князя и бодро хлопнул его по плечу. — И не сомневайся, Доброгнева тебя быстро в чувство приведет. Уверен, через неделю ты будешь как собственное изображение на гривне — сиять и сверкать.
— Дай-то бог, — откликнулся Константин, который вновь промолчал о том, что едет не к лекарке.
Нет, он не собирался подобно голливудскому герою сурово заявлять, что все это — его, и только его, проблемы. Во-первых, он таковым героем не являлся, во-вторых, сам это прекрасно сознавал, а в-третьих, и на будущее не испытывал особого желания таковым стать.
Да, бегать по пустякам к друзьям действительно не по-мужски, но проблема проблеме рознь. Есть случаи, когда его одного маловато, чтобы с ними справиться, — может хватить, что вряд ли, а может, и нет, что скорее всего. Но решать их предстояло не с Доброгневой. Поначалу да, именно к ней он и засобирался, но незадолго до прихода Вячеслава пришел к выводу, что навряд ли лекарка сможет ему помочь — чересчур запущенный случай.
Кто? Ответ ему дал… сон. Помнится, последними, кто в нем присутствовал из живых персонажей, были двое. Маньяк отпадал, а вот волхв… Не зря же ему приснился Всевед, ой не зря.
Уехал он из Залесья буквально через пару часов — сразу после разговора с кузнечихой, взяв в сопровождение всего пару десятков ратников. Успеть до вечера нечего было и думать, к тому же вновь завьюжило, и пришлось остановиться в Переяславле Рязанском.
Константин на всякий случай постарался принять меры предосторожности, приказав, чтобы дружинники устроили дежурство у его кровати, разбив ночь на пять смен. Задача одна — будить князя каждые десять минут, засекая время по песочным часам. Дружинники честно следили за часами и всякий раз добросовестно будили князя, отчего голова Константина к утру невыносимо раскалывалась, в ушах что-то непрерывно звенело, а в висках стучало.
«Зато ночь прошла без нежелательных эксцессов», — успокаивал он себя.
До следующей ночи они все-таки успели домчать до Всеведа. От дикой скачки из полусотни лошадей — у каждого была вторая на смену, а для саней запрягали четвернями — по пути пала половина, да и остальные держались на последнем издыхании.
Но все бы ничего — добрался ведь. Добил Константина… Всевед. Едва князь появился близ уютного костра на заветной полянке и радостно поздоровался со старым волхвом, как тот, тревожно уставившись на него, вместо приветствия незамедлительно категоричным тоном вынес суровый приговор:
— Темнеешь, княже.
— Стало быть, все-таки Хлад, — обреченно выдохнул Константин и как куль с зерном, тяжело и бесформенно, брякнулся рядом с костром, чуть ли не усевшись прямиком в жаркое пламя.
Впрочем, даже если бы он и рухнул в него, то навряд ли бы заметил, пока не загорелся всерьез. Отныне любая опасность виделась ему ерундой и пустяком, не заслуживающим внимания, по сравнению с тем, с каким «милым и славным» старым знакомым предстояло ему встретиться. Как скоро? Да едва уснет, а человек без сна может продержаться всего несколько суток — это Константин знал точно.
Он с надеждой взглянул на старого волхва, но тот лишь хмурил брови и мрачно сопел. Сказать ему было явно нечего…
Константине же княже сказывал тако: «Целомудрие и чистота не внешне точию житие, но и сокровенный сердца человек егда чистотствует от скверных помысл, и оное куда важнее. Посему ежели кто из холопей, смердов и прочих данников во Христа не верует, но старых богов держится, не подобает на таковых ни речьми наскакати, ни поношати, ни укорити, но богови оставлять сия. Аз же, яко князь, вменяю себе давати заступу и закон и христианам, и мусульманам, и язычникам, ибо все оные людишки суть мои подданные».
В то же лето 6726-е, индикта шестого, в месяц просинец, приехали в селище Залесье четверо княжичей из Чернигова и один из Новгорода-Северскаго по просьбе попа Варфоломея, дабы язычников злобных, кои в том селе обитали, в веру православную обратити.
Константин же избиша их со дружинами, а княжичей юных летами повелел запереть в церкви, кою ночью сам и сжег. Тела же отдаша опосля отцам оных и рек им в злобе окаянной: «Дайте срок, и с вами тако же вчиню, егда осильнею».
О ту пору прозваша резанского князя люди на Руси Константином-князеубойцей, ибо он черную славу Святополка Окаяннаго затмиша и умалиша, бо тот токмо в смерти трех братиев повинен бысть, Константин же — сочтем, помолясь, — токмо под Исадами девятерых погубил, да Глеба-страстотерпца еще, да прибавь четверых князей владимиро-суздальских, да двух муромских. К им же новые мученики прибавились, числом пятеро, и тако всего два десятка и еще одного имеем.
Сынов же их, княжичей малых, и вовсе не счесть, сколь он обездолил.
Анализируя летописный материал того времени, можно сказать, что свою экспансию на запад Константин попробовал было начать, согласно некоторым летописям, уже зимой 1219 года. Предлог для этого был вполне подходящий и наиболее распространенный в те времена — предотвратить дальнейшие рубежные споры и провокации со стороны соседей.
Но тут его ждала неудача. Сил оказалось недостаточно, и рязанцы потерпели поражение. Однако в результате боев погибли пятеро молодых черниговских княжичей.
По всей видимости, смерть всех пятерых настигла в результате сражения, известия о котором до нас не дошли. Что же касается ссылок Суздальско-Филаретовской летописи на свидетельство некоего отца Варфоломея, дескать видевшего, как Константин самолично поджигал церковь, в которой находились трое пленных черниговских княжичей, перед этим убив своего же дружинника, пытавшегося остановить обезумевшего от гнева Константина, то навряд ли хоть один добросовестный историк примет эти слова на веру. Слишком жестоко выглядит такой поступок, да и не свойственно подобное рязанскому князю.
Да, факт захоронения обгоревших тел отрицать нельзя — он упоминается сразу в нескольких летописях, но этому есть вполне логичное объяснение. По всей видимости, тела погибших княжичей были отнесены в церковь для отпевания, где их и оставили на ночь. Учитывая, что на Руси праздновали победы бурно, с обилием хмельных медов, нет ничего удивительного, что церковь случайно загорелась.
Допустимо и другое. Не следует исключать версию о том, что поджог был осуществлен намеренно, поскольку местных жителей, закосневших в язычестве, не устраивала возведенная дружинниками Константина церковь.
Как бы там ни было, ясно одно — рязанский князь в этом поджоге участия не принимал…
Глава 25Надейся, но и готовься
О, страшных песен сих не пой
Про древний хаос, про родимый!
Как жадно мир души ночной
Внимает повести любимой!