— Так оно не опала?
— Какая опала? — удивился Константин. — Ты же в случае нападения черниговцев временно становишься верховным воеводой всего княжества. Цени доверие.
— Ну ежели доверие, тогда чего уж там, останусь, — согласно кивнул приосанившийся главнокомандующий.
На этом недоразумение было исчерпано.
— А в наше время кое-кто отказывался в Чечню ехать, — грустно прокомментировал Вячеслав, задумчиво глядя на уходящего Изибора. Впрочем, долго грустить он не любил и горделиво заметил Константину: — Цени, княже, каких я тебе командиров воспитал. Кстати, у пешцев ничуть не хуже.
Константин не спорил. И впрямь, с учетом резкого увеличения количества ополчения, его воеводе пришлось попотеть не на шутку, подбирая все новых и новых людей в формируемые полки. Ладно — десятники. С ними если и промахнешься — не беда, а вот с сотниками, не говоря уже о тысяцких, ошибиться не хотелось. Из старых, испытанных вояк в тысяцких оставались Пелей, Позвизд, Искрен из Пронска, где в сотниках ходил Юрко Золото, да еще несколько человек, а помимо них пришлось подыскивать на высокие должности изрядное количество других, новых людей, для владимирского, суздальского, переяславского, ростовского, муромского и других полков.
Далеко не все из них были рязанцами. Скорее напротив, преимущественно из местных. Правда, согласился на это Вячеслав лишь по настоянию князя, убедившего своего воеводу, что если того же Пелея поставить куда-нибудь в Суздаль, то спустя два-три года его, образно говоря, все равно «осуздалят». Зато если полк возглавит свой, коренной, чтобы жители могли гордиться земляком, то после двух-трех лет, проведенных в составе рязанского войска, и он сам, и весь его личный состав, наоборот, «орязанятся».
— Хоть сюда политику не суй, — отбивался поначалу Вячеслав.
— Это не политика, а психология пополам с социологией, — убеждал Константин. — Они должны чувствовать себя монолитом, единым кулаком.
— Как говорила моя мамочка Клавдия Гавриловна, усложнять простое, что ты сейчас и делаешь, княже, очень легко. Гораздо тяжелее сделать сложное простым. И вообще, кто воевода — я или ты?
— А кто рязанский князь — ты или я? — парировал Константин. — И не назначаю я их вовсе. Любого на свой вкус ставь, но только чтоб во главе владимирского полка был командир из самого Владимира, и так далее.
— Как говорила моя мамочка Клавдия Гавриловна… — начал было в очередной раз Вячеслав, но, не выдержав, засмеялся. — Хрен с тобой. Есть у меня людишки на примете, хотя и рановато их на столь высокие посты выдвигать, но только из личного к тебе уважения, княже. — И он резко сменил тему: — Слушай, а чего этот хмырь болотный всюду за тобой вот уже вторую неделю шляется как привязанный? Что-то я не врубаюсь — он у тебя в какой должности?
— Скучно ему, вот он и бродит как неприкаянный. А должность… — помрачнел Константин. — Ну считай, что это мой лекарь.
— Доброгневы мало? — удивился воевода.
— А он по совместительству еще и палач, — горько усмехнулся князь. — Эта должность нашей славной ведьмачке пришлась бы не по нутру, вот я ей и не предлагал.
— Для булгар, что ли, приготовил? Не рано ли? — хмыкнул Вячеслав.
Константин немного помялся, но решил, что рано или поздно все равно придется обо всем рассказать и ему, и Миньке. Последнему будет не поздно и ближе к осени, а вот Славке можно и сейчас. Так сказать, заблаговременно, чтобы привыкал.
— Для меня, дружище, — медленно произнес он. — Лично для меня.
— Это как понять? — вытаращил глаза Славка.
— Помнишь, после того как сгорели черниговские князья, я срочно выехал в Рязань?
— К Доброгневе, — кивнул воевода.
— К Всеведу, — поправил Константин. — А теперь слушай, что было дальше. — И он, стараясь не особо драматизировать и даже слегка подшучивая над своим недолгим сроком правления в должности князя, рассказал Вячеславу все подробности.
— И он тебя должен грохнуть?! — возмутился Славка. — Да я его сам раньше пришибу.
— Сказано же тебе — не я это уже буду. И произойдет оно тогда, когда у меня самого не останется сил сопротивляться этому чертову Хладу.
— А перекачка крови? — деловито осведомился воевода. — Ну там гнилую всю слить, а здоровую влить.
— Запросто, — согласился Константин. — Но при одном условии: найди где-нибудь здесь поблизости станцию переливания.
— О дьявольщина! — взвыл Вячеслав. — А что, все настолько серьезно? Я, конечно, уважаю Всеведа — старик что надо. Но он тоже человек, а людям свойственно ошибаться.
— Более чем серьезно, — хмуро ответил князь. — Сам смотри.
Он взял нож, и воевода не успел еще толком сообразить, что собирается делать его друг, как Константин деловито полоснул себя по руке.
— Совсем одурел? — возмущенно выпалил Вячеслав.
— Да мне почти не больно. Ты лучше погляди, какая она, — мрачно сказал Константин.
Воевода склонился над поверхностью стола, куда капала кровь князя, постепенно собираясь в маленькую лужицу.
— Так она же зеленым отливает, — оторопел он от увиденного. — Погоди-погоди, может, у нас свет не тот? Ведь так не бывает.
— Бывает, — вздохнул Константин и добавил: — А еще она стала немного пузыриться. Ты смотри, смотри. Весьма поучительно.
Воевода вновь склонился над столом. На поверхности почти черной, с хорошо заметным зеленоватым отливом лужицы и впрямь то и дело возникали крохотные пузырьки. Был их век недолог — едва появившись, через несколько секунд они уже лопались, однако некоторые, скучившись в небольшой комок, продержались чуточку дольше. Даже когда кровь застыла, они еще оставались, и какие-то точечки отчаянно метались внутри каждого из застывших пузырьков, угомонившись лишь спустя пару минут.
— А это что у тебя там такое? — окончательно растерялся Вячеслав и шлепнулся на стоящую поблизости лавку. Рот у него так и остался полуоткрытым. Впрочем, увиденное могло потрясти кого угодно.
— Я тебе что, медик? — сухо ответил Константин. — Я и в школе в точных науках не очень-то блистал. Знаю, что если зеленое и извивается — то это биология, а если плохо пахнет — то химия.
— Жаль, что ты не медик, — вздохнул воевода.
— А толку? — равнодушно откликнулся Константин. — Все равно бы ничего не узнал. Ни приборов, ни аппаратуры, да если бы они и имелись — электричество тоже отсутствует. Ясно одно: моя кровь уже не совсем человеческая. Но это и так видно, невооруженным глазом.
— И шансов никаких?
— Всевед сказал, что он пошлет весточку Мертвым волхвам. Если ответят — неплохо, если помогут — отлично. Но вряд ли. У них, видишь ли, принцип невмешательства.
— Как учила моя мамочка Клавдия Гавриловна, в жизни иногда надо быть выше принципов, даже если они твои собственные.
— Дай бог, Слава, чтобы их мамочки учили своих детишек тому же самому. А ты чего загрустил-то? До осени времени навалом — чего-нибудь придумаем, — шутливо напустился Константин на воеводу, не желая дальше говорить на больную тему. — Значит, так. Нам осталось…
И работа по подготовке к большому походу опять закипела.
К середине февраля две мощные рати, собравшись воедино в устье Клязьмы, нескончаемым густым потоком двинулась в сторону Волги. Пройти им довелось не столь уж много. Первое посольство из Волжской Булгарии появилось перед глазами воев передовых дозоров русского войска, когда оно не прошло и половины пути по Оке.
Было оно немногочисленное, подарки с собой имело бедные, как на глазок определил один из «экономистов», присланных Зворыкой, словом, какое-то несерьезное. Поэтому Константин и отправил его обратно несолоно хлебавши, отказавшись говорить.
Второе посольство, более солидное, встретило их в устье Оки. Не исключено, что до булгарского правителя хана Ильгама ибн Салима дошли недобрые вести о вторжении монголов в Среднюю Азию, где Чингисхан лихо громил рыхлые, аморфные, неповоротливые войска хорезмского шаха Мухаммеда. А может, он устрашился при виде могучего объединенного войска. Словом, Константину было над чем призадуматься — идти дальше или принимать условия мира, равно как и извинения за сожженный Великий Устюг.
На большом совете с участием тридцати одного тысяцкого, Вячеслава и Коловрата, взятого как раз на случай ведения переговоров, рассудительные слова рязанских воевод были напрочь перекрыты воинственными криками Плещея, командовавшего полком из Переяславля-Залесского, Волоша, возглавлявшего владимирский полк, Лугвеня, руководившего ратниками из Юрьева-Польского, Остани, который шел во главе стародубцев, Яромира, командовавшего полком ярославцев, Спивака, который вел суздальцев, и прочих. За мир кроме рязанцев высказался лишь осторожный Лисуня — тысяцкий ростовчан.
Как позже пояснил Константин Вячеславу, его окончательное решение было снова замешено на психологии и желании сплотить войско. Чтобы никто не мог сказать, что князь потакает своим рязанцам, Константин поступил вопреки их советам. Нет, если бы свой голос за мир подал главный воевода всего войска, подкинув веские аргументы в защиту своего мнения, то князь конечно же прислушался бы к Вячеславу, но тот хранил полное молчание и нейтралитет.
Рязанцы не обиделись. В своей речи Константин достаточно убедительно пояснил, почему он принял решение отвергнуть мирные условия, твердо заверив, что это посольство булгар не последнее, значит, если они продолжат продвигаться к Булгару, им несомненно предложат куда более выгодные условия мира. В глубине души он не был столь уверен в своих словах, но полагал, что, даже если Ильгам ибн Салим предпочтет битву, ничего страшного не случится. Совместное сражение, где владимирцы станут плечом к плечу драться с рязанцами, ростовчане с прончанами, а ольговцы с суздальцами, сплотит его ратников, так что плюсы имелись в любом случае.
Но битвы не случилось. Едва они дошли до устья Суры, как им встретилось третье посольство. На сей раз возглавляла его вся верхушка Волжской Булгарии, включая старшего ханского сына, бека Абдуллу. Это было не просто солидно. Это было о-го-го, потому что именно Абдулла — Константин успел навести справки у купцов, торговавших с булгарами, — являлся наследником эмирского