— Разве он не знает, как всевышний сказал своему пророку: «Истина — от вашего Господа: кто хочет, пусть верует, а кто не хочет, пусть не верует»[63]?
— Ты знаешь слова священной книги?! — удивился Абдулла и радостно заулыбался. — Я же говорил отцу, что с тобой можно договориться.
— А он?..
— Он ответил, что доказывать свою правоту надлежит на деле. «Езжай и попытайся заключить мир с русичами, если ты считаешь, что он так уж необходим для Булгарии» — вот его подлинные слова. Мультек же в это время улыбался, оттого что был уверен в моей неудаче. Я знаю, он говорил своим людям: «Если мой брат предложит русским мало, то они обидятся и убьют его, если много — их глаза загорятся от алчности и они решат, что надо пойти воевать, чтобы взять все. А нужную грань между малым и большим Абдулла не найдет».
— Получается, какова бы ни была моя выгода от заключенного с тобой мира, для тебя она окажется двойной, — сделал вывод Константин.
— Только не поднимай своей цены, — попросил Абдулла, — иначе плодами мира сызнова воспользуется Мультек.
— Я не гость на торжище. Поднимать не стану. А за то, что ты согласишься с моими условиями, завтра выдвини свои: прочный мир на двадцать лет и военная помощь друг другу, если на чью-либо землю придет враг, — посоветовал князь.
— И ты?!.. — блеснули глаза бека.
— И я соглашусь с ними. Мне кажется, что Ильгам ибн Салим после этого уверится в правоте Абдуллы-бека и останется доволен своим старшим сыном.
Мимолетная радость от услышанного тут же сменилась у Абдуллы неожиданной печалью.
— Старший, — горько усмехнулся он. — Абдулла-бек и впрямь старше Мультек-бека, но он — сын третьей жены эмира. К тому же моя мать из рода сувар, а старшая и любимая жена эмира, родившая Мультека, из барсилов, то есть, говоря по-вашему, из серебряных булгар.
— А это имеет большое значение? — осторожно осведомился недоумевающий Константин — так далеко его познания в истории Булгарии не заходили.
— Это царский род. Все правители выходят только из этого рода. Теперь понимаешь?
— С трудом.
— Получается, что я к этому роду принадлежу лишь по отцу, а Мультек — еще и по матери, — терпеливо пояснил Абдулла. — Да и разница у нас с ним не в годах — в месяцах. Я родился в последний месяц года Дракона, а он — во второй месяц года Змеи[64].
Константин неторопливо поднес к губам кубок, размышляя, не слишком ли он поспешит, если помимо обычного союза между их странами намекнет ему еще и на личный, предложив поспособствовать возведению бека после смерти отца на его трон. Хотя, учитывая, что Абдулла должен возглавить оборону Булгарии против монголов, это предложение ему ничего не будет стоить — помощь в борьбе за власть беку вряд ли понадобится. Зато тем самым он приобретет в его лице надежного сторонника.
Значит, решено. Константин поставил кубок на скатерть и произнес, пристально глядя в черные глаза Абдуллы:
— Мне не довелось встречаться с Мультеком, а ты находишься рядом, сидишь и откровенно говоришь со мной, желая моей дружбы. Я люблю слушать рассказы купцов. Если кто-то из них в поисках выгодного торга приплывет в стольную Рязань и заодно поведает мне, что дни Ильгама ибн Салима сочтены, то мне, как доброму соседу, непременно захочется разделить скорбь его близких. Я надеюсь, ты не обидишься на меня, если к столице Волжской Булгарии придут пять тысяч русских ратников, чтобы оплакать усопшего и порадоваться за нового эмира, которого будут звать не Мультек, а Абдулла.
— А если Мультек в благодарность за то, что они разделяют его скорбь, прикажет выдать каждому по нескольку гривен и попросит проводить его до ханского трона, потому что у него от безутешного горя подкашиваются ноги? — впился глазами в своего собеседника бек.
— Они проводят его, но до подножия трона, поскольку на нем уже будет сидеть Абдулла-хан, а трон — не лепешка, пополам не ломается.
— Но те, кто будет командовать твоими ратниками, могут перепутать имена, смутившись серебряным звоном.
— Я стараюсь быть милостив к своим людям, но гнев господень за ослушание своего князя неотвратимо падет на их головы. Такого всевышний не прощает, и они это знают. Да и навряд ли у Мультека отыщется столь много серебра, чтобы он заглушил их память.
— Я верю тебе, — вздохнул Абдулла и предупредил: — Но отец болен уже сейчас. Может случиться и так, что купец с новостями догонит вас совсем скоро, на обратной дороге.
— Он поправится, — твердо произнес Константин. — Непременно поправится и будет жить достаточно долго. Во всяком случае, до года Овцы[65].
— Почему ты так решил? — недоверчиво спросил бек.
— У меня хорошие предсказатели, — слегка замявшись, ответил князь.
Ну не говорить же ему, что все его знания происходят из книг по истории, в одной из которых как раз и рассказывалось о хане, возглавившем успешную войну с Субудеем, когда тот после Калки по пути в зауральские степи завернет в Волжскую Булгарию.
— А сердце отца может стать еще ближе к Абдулле, если в то время, когда все прочие будут красться к трону, его старший сын и наследник не сделает ничего для этого, а все дни напролет станет просить всемогущего, чтобы великий эмир выздоровел, — добавил он, уходя от щекотливой темы с предсказателями.
— Те, кто предрек это, не могут ошибаться?
— Разве громкие молитвы сына и наследника трона, обращенные к милостивому и милосердному, помешают путешествию одинокого купца со свежими новостями? — задал Константин встречный вопрос.
— Друг, в тяжелый час поспешивший первым разделить с тобой скорбь, заслуживает щедрой награды.
— Ты ошибся, — отрицательно покачал головой Константин. — Награждают слуг за усердие, платят врагам за то, чтобы они опустили меч, занесенный над головой. А другу за помощь говорят спасибо. Иногда же не говорят и этого, ибо друзья разговаривают сердцем. Если, конечно, это настоящие друзья. Однако уже за полночь, а завтра поутру нам придется вновь сидеть в шатре и весь день выслушивать пустые речи.
— Они будут скучны вдвойне, ибо мы-то знаем, что все давно решено, — подхватил Абдулла-бек, немного смущенный последними словами князя, сказанными с легкой долей укоризны.
— Не все, — возразил Константин. — Я думаю, что завтра, после того как мы подпишем мирный договор, нам надо, не стесняясь, показать на веселом пиру, как хорошо мы подружились. Кто-то искренне порадуется, глядя на то, как быстро старший сын почтенного отца приобретает новых друзей, а кто-то призадумается.
— Воистину твоя отвага уступает лишь твоему уму, — восхитился наследник престола.
Свое слово Абдулла-бек сдержал. К неудовольствию Керима, где-то в середине дня он встал со своего кресла и гордо заявил, что тот, кто собирается быть дружен с соседями, не должен трястись над своей сокровищницей, как ревнивый муж над красавицей женой. Однако дружба должна стать прочной на долгие годы, а не порхать бабочкой-однодневкой. А посему он, Абдулла-бек, согласен со всеми предложениями князя Константина, но при условии, что они ныне заключат не перемирие, а договор на двадцать лет и пообещают, как и подобает дружным соседям, приходить на помощь друг другу в трудный час, когда на земли кого-нибудь из них покусится враг.
Керим остолбенел. Он искренне жаждал мира, точно так же, как и Абдулла, горячо поддерживая наследника престола и в этом, и во многих других вопросах. Но он уже более десятка лет правил посольство[66] и знал, что так дела не делаются. Посол должен быть как змея: ползти медленно и неслышно к одному ему видимой цели, при этом все аккуратно прощупывать своим раздвоенным языком, который и не позволяет себе чрезмерной лжи, но и не говорит все напрямую.
Понятно, что бек молод и не знает, как надо себя вести в таких случаях. В то же время Абдулле очень хочется добиться успеха в порученном деле. Но он мог хотя бы предварительно посоветоваться с ним, Керимом, прежде чем ставить его в столь неловкое положение.
И еще одно. Столько, сколько затребовали русские, отдать было бы можно, хоть и жалко, но выплатить такую сумму, которую они запросят сейчас за военную помощь, — не хватит никакой казны. Это при условии, что они вообще согласятся помогать. Вон как заулыбался в предвкушении богатой поживы их хитрющий боярин Евпатий Коловрат. И что тогда делать ему, Кериму? Факих с немым упреком воззрился на Абдуллу-бека, и в подтверждение его грустных мыслей в наступившей тишине раздался звучный голос самого русского князя:
— Русские воины стоят очень дорого, ибо они стойкие и бесстрашные, умелые и крепкие. Не думаю, что всей сокровищницы достопочтенного Ильгама ибн Салима хватит, чтобы выдать им достойную плату.
Это был явный отказ. Керим обреченно вздохнул. Все. Можно сворачивать дальнейшие переговоры. Эх, Абдулла, Абдулла…
— Но, уважая ханские седины и желая порадовать сердце больного правителя, чтобы он как можно быстрее выздоровел, а также будучи в восхищении от прямоты и искренности достойного наследника его престола, я согласен на все то, что предложил Абдулла-бек. Дружбу, особенно поначалу, всегда надо испытать на прочность именно делами. Во всяком случае, до тех пор, пока она не окрепла. Через годы и так всем будет ясно, какова ее цена, — сейчас же иное. И я готов протянуть руку дружбы этому смелому и чистому душой беку, ибо мое сердце отныне открыто перед ним.
С этими словами рязанский князь встал со своего места, и они с Абдуллой обнялись прямо посреди шатра.
Керим не верил своим ушам, не верил глазам, но был в восторге. Впрочем, возможно, он ликовал слишком рано, ибо к Константину незамедлительно устремился Евпатий Коловрат и быстро шепнул на ухо:
— Княже, давай прервемся на сегодня, чтоб обговорить сказанное как следует? Ты истинно сказал, что такая помощь стоит дорогого. Так отчего бы не увеличить их выплаты на три-четыре тысячи гривенок, а?