— Те купцы, что рассказывают мне о булгарах и уруситах, видят немногое и говорят разное, — недовольно заметил хан сидящим перед ним военачальникам: молодому и горячему Джэбэ-нойону и мудрому рассудительному Субудай-багатуру. — Но мне и отсюда с их слов ясно, что в той стае нет настоящего вожака. Вам надо посмотреть, насколько сильна сама стая и будет ли она опасна для меня, если вожак найдется. Я слышал и о других народах, которые живут в тех краях, но они намного меньше числом, и у них нет такого большого количества городов, где мои воины смогли бы взять богатую добычу.
— Если они пойдут против нас, то нам вступать с ними в битву? — поинтересовался нетерпеливый Джэбэ.
— Не стоит раньше времени пугать врага, — нравоучительно произнес хан. — Но монгольский воин не должен знать, что такое бегство. Пусть Сульде-тенгри[80] подскажет вам нужное решение. Я думаю, услышав его голос, Субудай-багатур правильно поймет его слова.
— Я буду стараться, покоритель народов, — наклонил голову в знак того, что он понял своего повелителя, польщенный Субудай, а Джэбэ ревниво покосился на своего извечного соперника, которому сейчас Чингисхан недвусмысленно передал главное право на принятие решения. Но делать было нечего, ибо воля сотрясателя вселенной священна, и оставалось размышлять о том, как ее выполнить.
— Лучше всего поначалу решить дело миром, отправив к великому князю уруситов послов, — пояснил хан и, даже не увидев, а больше почувствовав удивление военачальников непривычными словами о мире, счел нужным добавить: — Я хорошо слышу голос Сульде, но он пока молчит о том, как я должен поступить с народами, живущими на закате солнца, а без его одобрения я не хочу вести своих воинов в неведомые дали. Поэтому вы обойдете Великое море[81] со стороны полудня, вернетесь сюда через Хорезмское[82] и все расскажете мне. И тогда я, может быть, услышу, что говорит мне Сульде. Как он повелит поступить с теми народами, о которых вы мне расскажете, так я и сделаю. — И он жестко уточнил: — Но вначале шах Мухаммед. Это ваша первая цель.
Когда оба военачальника, все время низко кланяясь, вышли из той же неприметной юрты, в которой в последнее время принимались все самые главные решения, Чингисхан вновь задумался над тем, правильно ли поступил.
Еще не взяты Несеф, Балх, Кабул, Газни. А ведь помимо них оставались цветущие города за полноводным Индом, у жителей которых, по сведениям все тех же лазутчиков-купцов, тоже скопились изрядные богатства. А он отрывает от себя два отборных тумена и отправляет их невесть куда.
«Но не из праздного же любопытства, — попрекнул он себя. — Как иначе я смогу узнать все о своих будущих врагах. — И неожиданная мысль пришла ему в голову: — А доживу ли я сам до встречи с ними? — И Чингисхан честно ответил: — Не знаю. Никто из нас не бессмертен, но достаточно и того, что мои сыновья до этих времен дожить должны. Мне же пришла пора потрудиться не столько во имя себя, сколько во имя грядущего, во имя будущего своих детей».
А ему самому не так уж много и надо в этой жизни. Щепоть хорошо разваренного плова, глоток-другой пенного кумыса и удобная обувь, чтобы не беспокоили застарелые мозоли. Но ради сохранения своего рода приходится заботиться и о землях, которые пока еще далеко.
И весной года цзи-мао[83] начался великий огненный поход стремительного Джэбэ-нойона и Субудай-багатура. Один за другим заполыхали в пламени пожарищ города северного Ирана: Мерв, Тус, Нишапур и другие. Очевидно, обильный аромат паленого человеческого мяса приятно щекотал ноздри монгольских богов, а их уши радостно внимали стонам беззащитных жителей, рыданиям женщин и крикам убиваемых детей, ибо они даровали своим любимцам одну победу за другой.
Но одноглазый Субудай[84] продолжал недовольно хмуриться, памятуя о том, что им не удалось выполнить первую задачу повелителя всех земель и народов — найти хорезмского шаха Мухаммеда. На привалах он только насмешливо хмыкал, заслышав бахвальство своего более молодого сотоварища, и всегда находил повод для тонкой издевки. Для него это не составляло особого труда, потому что именно Субудай был в числе тех немногих, кто знал настоящее имя этого тайджиута. И не то, которым назвался он сам, попав в плен Чингисхану после битвы у реки Онон[85]. Не-эт. В имени Чжиргоадай как раз не было ничего зазорного, а вот еще одно, которого Джэбэ сильно смущался, не знал практически никто. Правда, Субудай тоже никому его не выдавал, держа в строгом секрете, но, оставаясь наедине, не упускал случая назвать его Хуром[86].
Злясь на одноглазого, Джэбэ старался показать свое превосходство во всем остальном, иногда чрезмерно горячась и проявляя излишнюю нетерпеливость. Неудивительно, что он заторопил Субудая в первый весенний месяц года Дракона[87] сниматься с зимней кочевки, которой стали окрестности города Рея, и поспешить к Азербайджану, где их вновь ждала богатая добыча и много-много податливых, покорных пленниц, которых так приятно насиловать, с наслаждением вдыхая дым свежих пожарищ.
И с каждым днем расстояние между монгольскими туменами и южными русскими княжествами неумолимо уменьшалось, хотя пока еще оставалось достаточно велико, и монголов от Руси отделяли не только бесчисленные версты половецких степей, но и отроги могучего Кавказа.
Надолго ли? Бог весть. Да и кто из обычных людей в этом мире может хоть что-то предугадать, а уж тем более — знать наверняка? Нет таких, а если и есть, то порой и они ошибаются, причем зачастую очень сильно. Истина ведома лишь небесам, но они молчат, не желая умножать страданий людей, ибо сказано древними, что «во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь» (Екк. 1, 18.).
И еще сказано там же, что всему свое время в этом мире. Кого винить, что ныне настало время сетовать и плакать, раздирать и ненавидеть, разрушать и убивать, ибо наступили дни войны и пришли ночи ненависти. А что до времени объятий и любви, то никому не ведомо, когда придет их черед.
Да и придет ли вообще?