И последнее, что осталось в памяти, — это встревоженные дружинники, бегущие навстречу им с Ростиславой, и его собственный выдох: «Все!» — а потом только резко приближающаяся к глазам трава и вновь острая боль в груди.
Все те несколько дней, когда Константин находился в пограничном состоянии — то ли выживет, то ли нет, Ростислава ни на минуту не отходила от его постели. Она и спала тут же, в изголовье, уткнувшись лбом в горячую, влажную от пота руку князя.
В ответ на недоуменные взгляды дворовых людей, понимая, что именно могут донести доброхоты князю Ярославу о ее поведении и в какой ад после этого превратится вся ее дальнейшая жизнь, она поясняла гордо:
— Негоже, чтоб князь Константин в Переяславле-Залесском жизни лишился. Тогда уж его дружина точно весь град по бревнышку разнесет.
А сообразительная Вейка тихонько от княгини еще один слушок пустила. Будто главная причина того, что Ростислава в воду кинулась, состоит в том, что она не знала о том, что муж ее, князь Ярослав, жив. После того как он распространился, уже не только дворня, но и все горожане ее чуть ли не в святые возвели.
А как иначе? От мести рязанской град спасла, собою жертвуя, — раз. Одно только это ох и дорогого стоит. За такое сколько ни кланяйся — много не будет.
Да тут еще и второе добавь — как за мужа своего переживала. Не всякая в воду кинется, узнав о смерти суженого, а княгиня, вишь ты, решилась.
Теперь же и третье не забудь — ухаживала за Константином Рязанским так, что если даже и таились у него на душе остатки мести за град свой стольный, то ныне они точно все исчезли напрочь.
И ведь ни на минуточку малую от ложницы его не отходила. Умаялась, бедная, так что высохла вся, с лица мертвенно-бледной стала, лишь глаза одни горят синевой жаркой, да так, что и смотреть на них больно.
А тому, что лик у нее вроде как светиться начал, люди даже не удивились. А чему удивляться-то? Сказано же — святая. А у них у всех положено так, чтоб лицо светилось, иначе как же простому человеку святость отличить.
Ростислава же, коль и услыхала б такое о себе, лишь посмеялась бы в ответ. Глупые они все. Ишь чего измыслили себе — умаялась. Да она самой счастливой в эти дни ходила, потому как все время рядышком с ним была. И мнилось ей, что не просто князь любый, но муж венчанный близ нее лежит, а впереди у них столь много счастья — ни руками не обнять, ни глазами не охватить.
Про смерть же его возможную она даже и не думала. Не тот Константин человек, чтобы вот так глупо костлявой старухе уступить. К тому же и сама Ростислава рядом, а уж она за него — не гляди, что девка слабая, — глотку, как волчица, любому перегрызет. И той, что в саване белом шляется, тоже. Ни страх напускаемый не поможет, ни коса вострая не выручит. Сколько ею ни маши — все едино ее, Ростиславы, верх будет.
Вот только недолго счастье ее длилось. Спустя неделю после того, как стало окончательно ясно, что Константин пошел на поправку, Ростислава покинула княжий терем. Сердце кровью обливалось, но что поделаешь. Любовь любовью, но про долг свой княжеский тоже забывать не след.
Она и сама была бы рада еще хоть на чуть-чуть остаться, но что ж тут поделать, коли за ней сноха, вдова старшего брата Ярослава — Константина Всеволодовича, уже и нарочных прислала со слезной мольбой, чтоб приехала подсобить, а то, дескать, не с ее здоровьем со всем хозяйством управляться.
Да и сам Ярослав к тому времени начал понемногу глаза открывать и первым делом про Ростиславу спросил. Хорошо, что Агафья Мстиславовна, которая всегда Ярослава недолюбливала, из женской солидарности наговорила ему с три короба про погоду отвратительную, про слякоть да грязь непролазную.
Впрочем, и не так уж сильно соврать ей пришлось. Как раз в тот день, когда Константин свалился в жару, и началась настоящая осень с заунывными дождями и прочими своими прелестями.
Вот так погода и подарила Ростиславе почти полмесяца, расщедрившись вдруг. А потом все — такие снега повалили, что только держись. И пришлось княгине с тяжким сердцем катить по первопутку во Владимир, оставляя Константина на попеченье лекарей и своей верной Вейки, которая на кресте поклялась, что неотлучно около князя сидеть будет, пока тот на ноги не встанет.
На прощанье, склоняясь к больному, она жарко выдохнула ему на ухо:
— Помни, я ведь только для тебя жить обещалась. И ежели я для тебя воздух, то ты для меня и вовсе весь мир. Уйдешь — и я следом.
После чего ожгла Константина поцелуем горячим прямо в сухие губы и пояснила с горькой улыбкой:
— Это не я — от водяного подарочек передаю. За песенку.
И ушла. Насовсем.
Глава 10И вновь ожидается бой
Все возвращается, — осень, надежды и страхи,
Все, что уходит, — всего лишь к тому,
чтобы вновь возрасти из песка…
Над игрушечным миром на панцире Матери-Черепахи
Время свивается в кольца, готовое для броска.
Ох и долго же тянулись зимние дни для Константина. Все ему казалось, что настанет весна и что-то обязательно поменяется, да непременно в лучшую сторону. Но изменения произошли гораздо раньше, еще под Рождество, когда к князю, проведать больного друга, зашел Вячеслав.
Воевода был веселый, румяный, с морозца. И пахло от него так же: свежо и хрустко. Вначале он бодро отрапортовал, что с нынешнего лета великий князь Рязанский, Владимирский, Ростовский, Суздальский, Муромский, а мелочь в счет не берем вообще, может рассчитывать на двадцать тысяч только пешего ополчения плюс к тому пять тысяч конницы.
Уточнил, справедливости ради, что со всем этим воинством, которое пока далеко не воинство, еще возиться и возиться, но главное, что оно вообще имеется в наличии. К тому же хлопцы по большей части крепкие, достаточно смышленые, так что он, Вячеслав, как верховный воевода, за оставшееся время до ума их доведет.
Потом друзья посидели, поболтали о разном, в том числе и о том, как Минька своего родного князя заждался и сколько еще всякой всячины юный Эдисон Константину приготовил, а ему, верховному воеводе всего Рязанского княжества, сообщать отказывается. Говорит — сюрприз для князя.
Уже уходя и стоя в самых дверях, Вячеслав вспомнил напоследок:
— Да, чуть не забыл. Из Владимира все святое семейство я уже отправил, как ты и говорил, в Переяславль-Южный. Неделю назад они уехали. Так что ныне там твой Святослав уже на всю катушку распоряжается.
— А Ярослава тоже?.. — уже чувствуя непоправимое, спросил князь непослушными губами.
— Его я бы и еще раньше спровадил, — сердито ответил Вячеслав. — Ну и козел же он. Только-только вставать с постели начал, еще еле ходит, по стеночке, а уже козни пытается строить. Ты же ему оставил пяток бояр из стариков. Так он с ними все шу-шу-шу да шу-шу-шу. Но я, правда, стукачей из числа их дворни завел, и они мне быстренько своих хозяев заложили. Прямо с потрошками сдали, тепленькими. Да ты что, ты что? — кинулся он к князю, пытаясь удержать его и не дать встать. — Костя, тебе ж лежать надо. Очумел ты, что ли? Все в порядке, ты не думай. Троих из них я тем же санным поездом уже отправил. Так что успокойся — никакой измены, никаких переворотов. Вот напугался, дурилка.
— А Ростислава? — спросил Константин еле слышно.
В голове у него все плыло, все кружилось. Стены вокруг будто плясали, да и потолок с полом вели себя тоже неадекватно.
— И ее отправил, естественно. В принципе, она, пожалуй, одна нормальная баба там и была, с которой еще хоть как-то пообщаться можно. А эта, которая вдова Константина, квашня квашней. Да и пацаны тоже волчатами все смотрели на меня. Зато Ростислава и вежливая, и приветливая. Все о твоем здоровье спрашивала.
— Не тарахти, пожалуйста, — сморщился, как от зубной боли, Константин. — Лучше скажи, ее как-то вернуть можно?
— Ее одну? — от удивления глаза Вячеслава даже округлились. — Ты, вообще-то, в своем уме, княже?!
— Нет, ну, пусть со всеми остальными, — заторопился с объяснениями Константин. — Я вот тут подумал чего-то и решил, что они… что я… их бы где поближе надо… и нечего им там, в Переяславском княжестве, делать. Пусть они… ну, в Муроме будут. Под боком у меня, ну и пригляд понадежнее за тем же Ярославом.
— Вообще-то, поздновато уже, — хмуро выслушав друга, Славка задумчиво потер переносицу. — Да и ни к чему им в Муроме сидеть. Опять же мордва рядом и эти твои — как их там? — волжские булгары. Ты, кстати, в курсе, что они Великий Устюг захватили и пограбили? Между прочим, теперь это тоже твой город, — и протянул намекающе: — Я так подумал, что долг платежом красен. К тому же мне ребятишек новых в деле испытать охота. Опять же зима, санный путь шикарный, а Минька заодно свои пушки испытает на них, чтоб знали в другой раз, как по нашим городам шляться.
— Ты погоди с испытаниями, с Устюгом этим, булгарами. Давай о другом договорим, — каждое слово давалось Константину все тяжелее и тяжелее, будто и не слова то были, а каменюки пудовые. — Я про то, чтобы вернуть.
— Так сказал же я — неделю назад уехали. Где я тебе их возьму! Они уж, поди, в Чернигове или Новгороде-Северском.
— Обоз, дети… Они не могли так быстро двигаться.
— Да на черта это вообще надо, — возмутился Вячеслав. — Ты же все правильно решил — загнать их подальше, и пусть там сидят и не рыпаются.
— Это… мне… надо…. Очень надо… — с огромным усилием выдавил из себя Константин и потерял сознание.
Когда он открыл глаза, то Вячеслав продолжал сидеть возле его постели, только был весь какой-то мрачный, помятый, а левую руку держал на перевязи, у груди.
— Ты когда пораниться успел? — спросил Константин и попытался сострить: — Я что, буянил тут, когда вырубился?
— Лучше бы буянил, — хмуро буркнул Вячеслав. — Я уже второй день здесь сижу. Все жду, когда ты наконец очнешься.
— А за ними так и не ездил?