— Даже с посохом? — усомнился Константин.
— Ты же князь — о том не забывай. Повелишь, так вся дружина за тебя встанет, чтоб меня изничтожить. Посох же против Хлада пользу даст, а так-то для меня он чаще всего клюкой обыкновенной служит, и все.
— Может, лекарство какое есть? Травы, например, или грибы? — не унимался Константин.
Очень уж не хотелось ему признавать бессилие перед надвигающейся угрозой.
— Разве что мухоморы или поганки, — буркнул Всевед. — Если болезнь неведомая, то как лекарство сыскать, помысли?
— То есть неизвестно даже, кем я стану и что вообще со мной произойдет, так? — уточнил Константин.
— Одно скажу — хорошего ждать от этого глупо. Да, пожалуй, и плохого тоже, — уточнил волхв и добавил, поразмыслив: — Только страшное. А ты сам-то чего больше всего боишься? Смерти?
— Умру — полбеды, хотя тоже неприятно, — начал Константин.
Начал и тут же остановился. Никому не хочется рассказывать, когда твой собеседник начинает невесть с чего веселиться, да не просто улыбаться, а взахлеб хохотать эдаким противным старческим дробным смешком.
— В первый раз я слышу, чтоб люди вот так про свою смерть сказывали — неприятно, — вытер выступавшие на глазах слезы Всевед. — Ты уж прости, княже, что не удержался. Но ты говори, говори.
— Да, всего лишь неприятно, — упрямо повторил Константин. — Гораздо хуже, если я не умру, но стану уже не собой. Ты представь только, что тогда Русь ждет. Да любой враг по сравнению со мной счастьем покажется. Впрочем, ты и сам об этом сказал. Что-то страшное будет, — повторил он слова волхва.
— Верно сказываешь, — одобрил Всевед уже серьезно. — То самое страшное. Да такое, что дальше уже и некуда. Ну да ладно. Времечко позднее, а тебе, вон, спать хочется, аж скулы раздираешь. Отдохнем прямо тут, у костра, а поутру и поговорим.
— А как же мне спать-то? — усомнился Константин. — Он же опять… начнет.
— Никаких опять, — строго заметил Всевед. — Ты в дубраве моей заповедной. Нешто забыл, что нечисти сюда хода нет.
— А как же Маньяк? Он же вроде хороший, но тоже нечистью считается?
— То своя нечисть, родная. Ей проход остается, но и то лишь с моего дозволения. У тебя же… — Волхв, не договорив, махнул досадливо рукой. — Спи давай. Тут у тебя защита со всех сторон — и я, и посох, и дубрава сама, даже небо со звездами. Нет ему сюда ходу, и все тут.
— Ну я не знаю, — протянул нерешительно Константин и тут же отключился.
Ну, просто моментально, будто его по затылку чем-то тяжелым огрели.
Когда он проснулся, костер, несмотря на день, продолжал все так же ярко гореть, вовсю светило солнце, и ему, лежащему у костра в тулупе, было так тепло, что и просыпаться не хотелось. Он снова закрыл глаза и… опять уснул, а проснулся уже от недовольного ворчания Всеведа:
— Ну и горазд же ты дрыхнуть, княже. Так все дела проспать можно.
— Прости, дедушка, — повинился Константин. — Уж больно сладко у тебя здесь спалось.
— А я, покамест тебя не было, успел славную похлебку сварить. Сейчас отужинаем и поговорим. Тебе-то ныне ничего не снилось?
— Ничего, — пожал плечами Константин.
— Так вот совсем ничегошеньки? — не унимался волхв.
— Как младенец спал, — весело улыбнулся князь.
— Это плохо, — построжел лицом Всевед. — Это очень плохо. Стало быть, дубрава дубравой, посох посохом, а Хлад Хладом, — сделал он очередной туманный вывод, понятный лишь ему самому, и тут же поторопил князя: — Да ты ешь, ешь.
Похлебка была сварена на славу. Правда, мясо в ней отсутствовало, но зато в обилии плавали какие-то травки, корешки, стебельки, и все это так ароматно пахло, что второй раз князя приглашать было не надо. Содержимое большого горшка исчезло чуть ли не за пять минут, после чего Константин с легким сожалением — еще бы немного не помешало — старательно облизал деревянную ложку, протер ее снегом и выжидающе уставился на волхва. Тот молчал. Так длилось минуты две. Внезапно откуда-то сверху донеслось пронзительное воронье карканье.
— Сейчас он подойдет, и мы все обговорим, чтобы не повторяться, — произнес Всевед.
Прошло еще несколько минут, и из-за дубов, как всегда, несколько неожиданно, вынырнул Маньяк.
— Ну, раз князь здесь, стало быть, опять в Око Марены идти надобно, — даже не поприветствовав, начал он сразу возмущаться. — А у меня делов-то, делов скопилось — страсть. — Он всплеснул руками. — Нет, княже, — произнес ведьмак со вздохом. — На сей раз я тебе не напарничек. К тому ж Юрко твой, который Золото, тоже туда дорожку знает. Чай, довезет.
— Сколь времени тебе надобно на то, чтобы дела свои уладить? — задумчиво поинтересовался Всевед.
— Сейчас точно скажу. — Ведьмак задрал голову, пошевелил пальцами, загибая их один за другим, после чего пошлепал толстыми губами, вытер лысину своей неизменной воилочной шапчонкой и деловито произнес: — Ежели поспешить, то за пару месяцев управлюсь. Ну а чтоб как следует все утрясти, основательно, так тут и трех маловато будет.
— А там половодье, после сев, покос, урожай собирать, — в тон ему подхватил Всевед.
— А без того никак. Тиун я как-никак. Дань, опять же, кому на погост везти — мне. А после опять дела. Но их, ежели бегом-бегом, за месячишко-полтора переделать можно.
— То есть ты через год освободишься? — уточнил Константин.
— Да уж не ранее, — солидно заметил Маньяк.
— Ну, считай, что год прошел, — вздохнул Всевед.
— А от должности тиуна я тебя освободил, — добавил князь.
— То есть как это, прошел?! Как освободил?! — возмутился ведьмак.
Его лысина почти мгновенно покрылась мелкими капельками пота. Он беспомощно развел руками, но потом до него дошло, и Маньяк протянул укоризненно:
— Все шуткуем. Все вам смешочки да хаханьки. Нет, чтоб всурьез о делах потолковать.
— Давай всурьез, — согласился Всевед и предложил: — Ты на князя-то нашего повнимательнее взгляни. Может, тогда и сам что поймешь.
Маньяк пристально посмотрел на князя и вдруг так резко отшатнулся от него, что чуть было не угодил в костер.
— А он не?.. — проблеял он, обращаясь к волхву.
— Покамест не, — сурово отрезал Всевед. — А чтобы и дальше не, ты мне и нужон.
— А я-то что смогу? Ты что, сам не видишь, какая с него силища прет. Ты-то, конечно, волхв знатный, опять же и посох Перунов с тобой завсегда. Может, и одолеешь его, а мне, ведьмаку простому, тут тягаться не с руки. Всяк сверчок знай свой шесток, — заключил он поучительно.
— Врешь. Ты такой сверчок, что на любой шесток взгромоздишься, если понадобится, — убежденно заявил волхв.
— Ну, не на любой, но могу, — согласился польщенный Маньяк.
— Дела свои за день обстряпаешь, а к утру послезавтрашнему чтоб тут был.
— Да я ничего не успею, — возмутился ведьмак. — Да и зачем я понадобился?
— Днем спать будешь, а ночью в его ложнице бдить. Если что — ну, не маленький, сам знаешь, как и что делать, чтоб он спокойно почивать продолжал. Ему, спящему, не так уж и много силенок нужно подкидывать время от времени, чтобы Хлада утихомирить. Тихий он покамест и слабый еще. На это тебя точно хватит.
— И сколь же времени мне так близ него торчать?
— До осени — не меньше, — сказал, как отрезал, Всевед.
— А потом?
— Поглядим. Потом и думать станем, — снова напустил туману Всевед.
— А если он потемнеет так, что?..
— И тут, что делать, знаешь, — последовал жесткий ответ волхва.
— Но на столь долгий срок я и впрямь не смогу. Ты уж прости, старче, но… — Ведьмак, не договорив, нахлобучил на лысину шапчонку и решительно поднялся на ноги, пообещав: — До изока[74], не более, а там никак. — Он уже сделал шаг в сторону, но тут его вновь остановил суровый голос Всеведа:
— Ведьмак! Ты помнишь, что было пять зим назад?
Маньяк остановился и с укоризной произнес:
— Вот уж не думал, что ты мне этим когда-нибудь в нос тыкнешь. Считал, что друзья мы с тобой, старик.
— Я тоже так считал до сегодняшнего вечера. Напоминать не хотел, но ты сам к тому вынудил. Ну что, будешь должок платить?
— Я свое завсегда отдаю, волхв, — хмуро произнес ведьмак. — Кому, как не тебе, это ведомо.
— Тогда выбирай. Либо долг платишь, либо, как друг, мою просьбу выполняешь.
— Вот такой я добрый!.. — возопил отчаянно Маньяк и с силой шваркнул своей шапчонкой в снег. — Коли старый закадычный друг просит — все готов бросить, лишь бы его уважить.
После чего он деловито подобрал шапчонку, снова нахлобучил на лысину и подался опять в лесную чащу, буркнув напоследок:
— Ну, прощевайте до послезавтрева.
— У меня побудешь пока, — распорядился Всевед хмуро сразу после ухода ведьмака. — Воев своих отпусти. Возницу оставь с санями, и хватит с тебя. Послезавтра поутру вместе с Маньяком и поедешь в Рязань стольную.
— Уже, — вздохнул Константин и пояснил: — Уже отпустил.
— Молодец, — одобрил волхв. — О людишках своих заботу проявляешь. А теперь слушай меня. Зачем я к тебе ведьмака приставляю — понял?
— Почти, — уклончиво заметил Константин.
— Не лги, — сурово заметил Всевед. — Негоже правду от себя отметать. Она хоть и горька, но куда лучше, чем словеса лживые, хоть и сладкие. Если вовсе дело худым обернется, то он тебя ко мне повезет. Уйти в ирий[75] ты должен именно здесь, в моей дубраве. Здесь ты уснешь навсегда с его помощью, здесь тебя и на священный костер возложат, дабы руда твоя, Хладом отравленная, вся в чистое небо ушла, без остатка. В том нам Перун поможет.
— А излечиться как-то Перун не поможет?
— Не его это. Да и навряд ли кто из светлых богов наших на такое отважится. Хоть и горько такое говорить, но проходит их времечко. Они ведь у нас как люди, — есть и у них своя пора юности, есть и зрелость, а есть и старость. Хотя я думаю, что им такое никогда под силу не было. А там как знать. О тех временах стародавних нам столь мало известно, что ныне поди пойми, где быль, а где небылица. Все спуталось.