Он вдруг почувствовал, что девушка проснулась – то ли ритм дыхания сбился, то ли шевельнулась. Глаза их на долгий миг встретились, и Шибаев потянулся губами к ее губам…
…Она слушала его пальцами. Он говорил, касаясь губами ее пальцев, и ему казалось, что каждое его слово – поцелуй. Он никогда не целовал женщинам рук, и чувство было новым для него. Яна была невесомой, и он боялся причинить ей боль. Она трогала его безмерно и казалась загадкой. Мир, в котором она жила, тоже был для него загадкой. Это был мир тишины. Он пытался представить себе мир тишины, мир, где пропали звуки голосов, музыки, грозы, и не мог. Даже то, что она слушала его пальцами, было загадкой. Впервые он не испытывал чувства соперничества в отношениях с женщиной. Он не рисовал границу между ними – это мое пространство, сюда тебе ходу нет, потому что понял: она не будет ни ломать его, ни переделывать. И еще он вдруг понял, что слабость сильнее силы!
Яна рассказывала ему о себе. У меня были замечательные родители, говорила она. Папа научил фотографировать. Мама мечтала, что я буду врачом, а отец сказал, пусть сама выбирает. Он понимал меня. Из-за несчастного случая он долго болел. Мама очень переживала, а когда он умер, совсем сдала. Она помогала мне начать бизнес, и мамина подруга тоже, тетя Галя. Мама продала теткин дом…
Он вдруг спросил невпопад:
– У тебя есть кто-нибудь?
Дурацкий вопрос, если подумать. Неуместный в данных обстоятельствах. Но Шибаев привык расставлять точки над «i». Хотя опытный Алик часто повторяет, что в недоговоренности есть своя прелесть, она заводит и возбуждает, потому что начинает работать фантазия. Недоговоренность – как полуоткрытая дверь в пещеру Аладдина, говорит Алик. Он любит давать советы, особенно насчет выстраивания отношений с ними, но Шибаев не слушает и думает о своем. Алик не авторитет для него в данной области.
Яна рассмеялась и мотнула головой.
Он потрогал пальцем ее губы и тоже рассмеялся. Он представил себе, что читает по ее губам, и рывком притянул ее к себе. Сдавил, впился в смеющийся рот, чувствуя, как захлестывает желание. Она уворачивалась и смеялась, гортанно, негромко, и он терял голову…
– А у тебя? – спросила, когда в окнах обозначился рассвет.
– У меня есть ты, – ответил Шибаев…
– Только кофе, – сказал он утром. – Я редко завтракаю.
Яна кивнула. Они сидели за грубым потемневшим деревянным столом в кухне, пили кофе. Примерно такой же стол, правда, в отличие от Яниного, одноногий, торчал кривым зубом у хижины дяди Алика на Магистерском озере – Алик называл его «буколический стол в стиле кантри», а он, Шибаев, каждый раз клялся, что снесет его к чертовой матери, потому что посуда съезжает и падает, да все руки не доходили.
– Приходи ужинать, – сказала девушка.
– Приду.
Она рассмеялась.
– Да ладно, – сказал Шибаев, – ну, вырубился, с кем не бывает.
– Устал?
– Было.
– Это работа?
– Работа.
Захрипела шибаевская моторола.
– Ты живой? Не мог позвонить? – закричал адвокат. – Я всю ночь не спал, морги обзванивал.
– Не свисти, Дрючин, никого ты не обзванивал. Спи спокойно, я жив-здоров.
– Ты опять не придешь ночевать?
– Как получится.
– Ты у Яны?
Шибаев покосился на девушку и сказал:
– Я перезвоню. Привет! – и отключился…
Глава 18«Экскалибур»
– Данилюк Павел Семенович, бывший участковый милиционер. Агентство просуществовало одиннадцать лет и семь лет назад закрылось. Данилюк живет в Посадовке, на Цветочной двадцать два, в собственном доме. Все.
Алик говорил сухо, все еще обижаясь.
– Спасибо, Дрючин! – с чувством сказал Шибаев. – Извини, так получилось, устал как собака, дорога паршивая. Ну и забыл позвонить. Ты же сам все понимаешь… Помнишь, когда ты крутил с Ириной, ты не приходил ночевать, и я тоже обзванивал морги и больницы? Помнишь? А ты сразу в позу.
– Ничего ты не обзванивал, дрых без задних ног. Это я не могу уснуть, – грустно ответил Алик. – Просто хотелось рассказать про «Экскалибур». У меня клиент в профсоюзах чепэшников, он вычислил этого Данилюка. А ты даже не дослушал.
– Спасибо! – с чувством повторил Шибаев. – Я сейчас прямиком туда. Позвоню потом, расскажу.
– Подожди! – вскрикнул Алик. – Как у вас с Яной?
– У нас с Яной нормально.
– Ты имей в виду, Ши-Бон, она… она не такая, как все! Так что ты свои суперменские замашки брось, понял?
– А то что? – поддразнил Алика Шибаев.
– А то я набью тебе морду!
– Это серьезно, Дрючин. Я подумаю.
Ухмыляясь, Шибаев отключился и поехал в Посадовку. Ну, Дрючин, ну жучила, вишь, как его повело! Он подумал, что понимает адвоката.
Яна… Действительно не такая. Другая. Он вспомнил, как проснулся утром, и она спала рядом, и ее голова была у него на плече. И синий абажур горел…
А потом… Скорей бы вечер!
Дом двадцать два по улице Цветочной он нашел сразу; отворил калитку, закрытую на щеколду, прошел по дорожке к дому. На открытой веранде возилась пожилая женщина в платке. Завидев Шибаева, она выпрямилась, уставилась вопросительно. Шибаев поздоровался и сказал, что он к Павлу Семеновичу.
Она выронила веник, всплеснула руками:
– Господи! Нет его, Паши, уже четыре года, как нет. А вы кто ж будете?
Шибаев представился и сказал, что ищет человека.
– А Паша вам зачем?
– Девять лет назад ваш муж занимался поисками этого же человека, – начал объяснять Шибаев. – У моего клиента сохранилась квитанция из «Экскалибура» на оплату услуг. И я хотел поговорить с Павлом Семеновичем…
– Девять? Немалый срок. Так ты его нашел или нет?
Шибаев ухмыльнулся – она перешла на «ты», видать, признала за своего.
– Я его не нашел. Ищу. Вот решил узнать у вашего мужа.
– А клиент тоже не знает?
– Никто не знает. Клиент умер. Я думал, может, у Павла Семеновича что-нибудь есть…
– Да мы закрылись семь лет уже, почитай. Мне никогда название не нравилось и не выговоришь сразу. Дочка придумала. Паша всю жизнь в Посадовке участковым служил, а на пенсии начали бизнес. А когда Паша стал прибаливать, мы и закрылись. А как фамилия?
– Руданский Николай Андреевич. Он искал свою первую жену и ребенка. Ее фамилия Волох. Валентина Волох. Мальчика, возможно, зовут Игорь.
– Руданский… – задумалась она. – Не помню. И Валентину Волох не помню. Он мне всегда рассказывал, что и как, я многих помню. Память, правда, подводит, как решето стала, дырявая совсем. Себя не каждый день помнишь, не то что чужих. Руданский… – повторила она. – Нет, не помню.
– Я не мог бы посмотреть архив Павла Семеновича? – спросил Шибаев.
– Да какой архив! – Она рассмеялась. – Ну, была пара ящиков с бумажками. А Паша, как пошел на пенсию окончательно, все сжег. Я помру, говорит, а тут всякие тайны, неизвестно, кому в руки попадут. Здесь и сжег, в саду. А пепел под яблони прикопали.
– Может, у Павла Семеновича был помощник?
– Да не было у него никого, все сам. Потому и закрылись, что сам. Был бы кто, передал бы дело. Жалко до слез было. Он с год опомниться не мог. Думал зятя приохотить, у нас зять этот… по финансам, вроде бухгалтера, проверяет налоги. А у Паши давление, и хуже видеть стал. Я ему и сказала: хватит, Паша, пора и честь знать. Вон, дом разваливается, сад тоже, хозяйская рука везде нужна, а ты все в разъездах, света белого не видишь. Он на меня руками замахал, кричит, да я ж без работы не могу! Лучше сразу в могилу! Тут у нас на счастье внучка родилась, дочка почти сразу на работу пошла, а Леночку к нам. Ну, Паша и смирился. Очень ее любил… Как фамилия, ты сказал? Руданский? Нет, не помню такого, уж извини…
«Экскалибур» можно было вычеркивать и не гадать на кофейной гуще, нашел Данилюк Руданского-младшего или не нашел. Если Валентина Волох вышла замуж и выехала из Зареченска в неизвестном направлении, то вряд ли. Тем более никто не знает фамилии нового мужа. Придется поднимать архивы строительной организации, которая ставила в Зареченске консервный завод, искать тех, кто там работал и, возможно, помнит, кто женился на местной. А с другой стороны, вполне вероятно, что именно это и проделал бывший участковый.
Но, но, но… можно попробовать зайти с другой стороны. По дороге из Посадовки проклюнулась у Шибаева некая мысль… Только нужно хорошенько продумать, как повести игру. Не последнюю роль в задуманном играл покойный Руданский, вернее, его характер, который Шибаев уже представлял себе в достаточной мере.
А уж если случится облом, то пойдем по архивам, ничего не поделаешь.
Недолго думая, он свернул в сторону дома. Алик на работе, никто не будет задавать дурацкие вопросы и лезть в душу. Заодно перекусим и примем душ. И наметим план действий…
Глава 19Поиски тины
Он отоварился в «Магнолии», выстояв недлинную очередь. Вино, конфеты, апельсины – и с красивым пакетом зашел в цветочную лавку. Постоял, рассматривая цветы, поколебавшись, указал девушке на пышные бледно-розовые цветки. Не знаю, как называются, сказал, мне эти. Азалии, ответила девушка. Сунув руку в карман, он обнаружил там листок с адресом и телефоном Тины, нацарапанным горничной Светой. Сложив цветы и пакет на пассажирском сиденье, Шибаев задумался. Он сказал Алику, что Тина его не интересует. Видела она привидение, не видела – не его дело. Кто там кому являлся… Это даже не смешно. Тина принимала по ночам коньяк, с пьяных глаз и не такое привидится. А то, что она так внезапно исчезла, ни о чем не говорит. Да и что значит «исчезла»? Не исчезла, а ушла по-английски, не попрощавшись. Она не любила домашних Ады Романовны, и они платили ей тем же. Потому и не попрощалась. Тем более если прихватила деньжата. Со Светой – другое дело, они подружилась, и уход втихаря не совсем понятен. Спешила? На похороны Ады Романовны она не пришла – почему? В досаде, что осталась без обещанных денег? Кстати, о деньжатах из спальни покойной тоже неясно – то ли пропали, то ли нет. Если Тина украла их, то понятно, почему сбежала. И опять-таки это не его, Шибаева, дело. Вика доложила Андрею, вот пусть у него голова и болит. Все верно, но если связать шаги в коридоре с тем, что Ада Романовна умерла внезапно, да еще с музыкальной шкатулкой, которая вдруг включалась по ночам, то очень похоже, что кому-то понадобилось пугать старую смертельно больную женщину. В чем смысл?