Ей хочется выть, умоляя о прощении. Внутри себя она воет беззвучно и страшно. Единственный, кто принимал ее, кто любил… Сломала как куклу. И того, и другого. Обоих. Уничтожила. Лишила всего.
Почему понимание приходит, когда уже ничего не исправить?
Мужчина молчит. Она пристально всматривается, пытаясь узнать его черты, но фигура у двери истончается, скукоживается, делается ниже и окончательно исчезает. Она всматривается – в дверном проеме пусто. Ушел, ничего не сказав. Как и раньше, как всегда. Поначалу пытался, но она твердо сказала: будет так, как я решила. Сказала, как отрезала.
Иногда она просит: уйди! Не мучай! И он слушается, уходит, а ей не легче. Он всегда послушно уходил. Здоровый жизнерадостный мужик-мастеровой с золотыми руками. Она вспоминает его сутулую спину, потухшие глаза, седину… Однажды ей пришло в голову, что она собирает камни – по камешку, большому и маленькому. Идет босая по растрескавшейся сухой земле, усеянной камнями, нагибается и подбирает их, складывает в холщовую торбу, висящую на шее, уже и не разогнуться – тяжела ноша. Серый низкий потолок неба, серая сухая земля, бесконечная пустыня, а вдали – такие же согбенные молчаливые фигуры собирают урожай камней. Вот и весь смысл: разбрасывать и собирать. Если успеешь…
Иногда их двое, и ей приходит в голову, что они там встретились и теперь вместе, хотя здесь друг друга не жаловали. Они стоят на пороге, глядя на нее проваленными глазницами – старый и молодой, соприкасаются плечами, молчат. Отец и сын. Я же все для тебя, бормочет она. Все! Ни в чем отказа не было, душу отдавала… Проклята. За что? Одному – все, другому – ничего, а теперь они вместе, смотрят оттуда, осуждают, помирились. Теперь они против нее, все против нее… За что? Вкалывала как вол, надрываясь, тащила воз, забыв, что есть беззаботная праздничная жизнь, шмотки, курорты, поездки, блестящие побрякушки. Вол женского пола, игра природы…
Часы в гостиной бьют четыре. Уже не уснуть. Она включает ночник, достает из тумбочки трубочку с пилюлями, высыпает на ладонь две и замирает, прислушиваясь, чувствуя, как обдает ужасом. Тонкие плоские звуки шарманочного вальса иголками впиваются в виски: раз-два-три, раз-два-три… Она переводит дух и прислушивается. Показалось! Запивает таблетки, расплескивая воду, – так дрожат руки, совсем ни к черту стала. Развалина! Бессмысленно смотрит на трясущийся стакан, отшвыривает его от себя, вздрагивает от звяканья стекла и с облегчением чувствует, как наплывает тяжелое забытье…
Глава 2Будни частного сыска
Частный сыщик… Да знаем! Все знают. Бесстрашный брутальный самец, шрамы вдоль и поперек, пистолет под мышкой, стальной взгляд исподлобья и стальные мускулы; сначала бьет морду нехорошему парню, а потом спрашивает пароль. Опять-таки засады, погони, перестрелки, зубодробительные драки, сумасшедшие романы с прекрасными плачущими незнакомками, вызволенными из грязных лап негодяев и серийных убийц. Альковные сцены – как же без альковных сцен! Романтика, если коротко. Можно для колорита и гуманизма старушку, переводимую через дорогу.
Частный сыщик Александр Шибаев отпер дверь собственной квартиры, поддал ногой сапоги сожителя Алика Дрючина, неосторожно оставленные посередине прихожей, и стащил с себя куртку. Вошел в гостиную. Алик Дрючин стоял на голове под стеной, для равновесия опираясь в пол растопыренными ладонями. Шибаев некоторое время молча рассматривал багровую физиономию адвоката – тот отвечал ему снизу несфокусированным взглядом, – потом отправился на кухню. Достал из холодильника банку пива, открыл, щелкнув кольцом и подумав при этом, что банка похожа на гранату. Из комнаты донеслись грохот и чертыхание – адвокат свалился на пол. Спустя минуту он появился на кухне – растрепанный, тяжело дыша, потирая ушибленный локоть. Открыл холодильник и тоже достал банку пива.
– Спортсменам нельзя, – усмехнулся Шибаев. – Слышишь, бэтмен?
– Почти получилось, – сказал Алик, дергая за кольцо. – Десять минут держался!
– Рекорд, однако.
Кольцо криво вырвалось из жестянки, и Алик снова чертыхнулся:
– Какого черта ты покупаешь банки? Их же невозможно открыть! Ну и что теперь делать? – Он поболтал банку в руке. – Ножом?
– Дай! – Шибаев отнял у адвоката жестянку. Всадил острие ножа в след от вырванного кольца, шарахнул ладонью. – Держи!
Алик потянулся за стаканом и опрокинул банку. На столе растеклась грязно-желтая лужа. Шибаев перевел взгляд с лужи на Алика, дернул бровью, но промолчал. Адвокат накрыл лужу кухонным полотенцем.
– Как на свет народился! – Он жадно выпил пиво. – Тебе тоже не помешает, здорово прочищает мозги. – И добавил в ответ на вопросительный взгляд: – В смысле, на голове. Йога. Можем вместе, подумай, Ши-Бон.
– И падать веселей, – заметил Шибаев.
Алик называл Шибаева забытой кличкой из детства – Ши-Бон, больше никто его так уже не называл. Ши-Бон, бей! Ши-Бон, пас! Ши-Бон, вломи им! Здоровенный лоб Ши-Бон бегал по футбольному полю, потный, красный, орущий; девочки восторженно визжали и шептались, а будущий адвокат Алик Дрючин, бледный задохлик, с пальчиком в книжке, чтобы не потерять страницу, с тоской наблюдал с трибуны и завидовал… Нет! Не завидовал. Завидовать можно равному, а Ши-Бон был как солнце! Первый спортсмен школы, девчонки бегали следом, мальчишки хотели дружить, а о том, что есть такой в природе Алик Дрючин… – ну и погоняло! – Ши-Бон даже не подозревал.
Да, было время… Времечко! Вообще, как считал философически настроенный Алик Дрючин, взрослую жизнь часто переоценивают. В молодости что ни день, то новизна, радость узнавания, любопытство: а что там дальше? А если ткнуть пальцем? Или заглянуть в дырку? Бросаешься в жизненные ситуации, как в омут головой, и ждешь подарков и чудес. А потом уже катишься по привычке, взвешиваешь, прикидываешь, просчитываешь варианты. Скучно, предсказуемо. Но не все так однозначно, господа, – элементы азарта и надежды на чудо имеют место быть, взять хотя бы бесконечные женитьбы адвоката. А кроме того, сколько глупостей делается в зрелом и даже почтенном возрасте, это же уму непостижимо! И особь, совершившая глупость, рвет на себе волосы, кается и кричит, что больше не будет. Вранье! Будет. Мы же не машины, правда? Кроме того, красивые глупости украшают жизнь и отодвигают старость. И называются красивым словом «благоглупости». Хочешь оставаться молодым, сказал один автор, делай глупости. Новые или хотя бы повторяй старые, ежели кризис жанра.
Ну да ладно, это вопрос спорный, а посему оставим философию философам и пойдем дальше.
Почему Ши-Бон, спросите вы. Да еще китаец Ши-Бон. Какой китаец? У Шибаева вполне славянская физиономия. Ши-Бон – по созвучию с фамилией, должно быть, а «китаец» – уже по созвучию с кличкой. Одна девушка считала, что имя Ши-Бон похоже на кока-колу: шоколадного цвета, с пузырьками и шипит. Или на смуглого буддийского монаха в оранжевом… Как называется их одежка? Саронг? Сутана? Одним словом, в этом самом, вроде сарафанчика, с открытым плечиком и черный зонтик над головой. Ох уж эти девушки, такие фантазерки, ей-богу!
Их столкнуло в роковой момент жизни – Ши-Бона и Алика, – когда Шибаев оказался на распутье, а Алик зализывал раны после третьей женитьбы, и оказалось, что им есть что предложить друг другу. Шибаев убеждал, что не конец света, мне бы твои проблемы – ты только не женись всю дорогу, как пацан, дай чувству отстояться, не кидайся как в омут головой. Алик же, доморощенный философ, разводил о полосках, черных и белых, осмыслении и постижении, о позитивном взгляде на все, что с тобой происходит, одним словом, жизнь продолжается, и деваться от нее все равно некуда, а потому закрой глаза, расслабься и получи удовольствие. Они подставили друг другу плечо – Шибаев мощное, Алик хилое. В итоге Алик успокоился и стал встречаться с одной милой барышней, а Ши-Бон превратился в частного сыщика, причем с легкой руки Алика – тот помог с лицензией частного предпринимателя и подвинулся, уступив место в собственном офисе. Теперь они коллеги, сидят в одном рабочем пространстве и по мере сил и возможностей помогают друг другу.
Некрасивая история с уходом Шибаева из полиции… Да какой там уход, вышибли его! Без шума и пыли, без показательной порки по причине прошлых заслуг, а суть та же[1]. Некрасивая история занесена навечно в анналы, сидит занозой, ноет, царапает, и время эту занозу не берет. Это крест, который тащить вечно. У каждого имеется такой крест. Или почти у каждого. Крест – веха на неудачно выбранном жизненном повороте, в силу недомыслия, жадности, глупости, нехватки времени, чтобы сесть, подумать хорошенько и взвесить – черт под руку толкал, не иначе. Или просто случайность – так карта легла.
У Алика Дрючина своя квартира – не чета шибаевской двушке, но одному ему там скучно, и время от времени он переселяется к Шибаеву, даже пижаму принес и любимую косметику – у него слабость ко всяким лосьонам, дезодорантам и кремам для бритья. И духи у него вонючие, считает Шибаев, бабские.
Он не против, ему тоже веселее с Аликом, тем более адвокат постоянно подставляется, и потоптаться по его хребту – одно удовольствие. То у него новая любовь, то новый парфюм, то галстук дикой расцветки, одним словом, набирается по мелочам. Алик не обижается. Вернее, пропускает выпады мимо ушей, так как вечно пребывает в полете мысли – обдумывает очередную статью по правоведению или сидит в соцсетях, а также отвечает на вопросы юридически озабоченных. В свое время он мечтал преподавать в вузе, стоять за кафедрой или расхаживать перед молодняком туда-сюда, размахивая в такт шагам трубкой, и снисходительно назидать, но, увы, не случилось. Зато теперь Алик – известный адвокат по бракоразводным делам, у него солидная репутация и собственный сайт с картинками.
У Шибаева тоже своя страница в сетях, экономная, деловая, без художественных излишеств, и фотка детектива фигурирует там исключительно по настоянию Алика, который уверен в шибаевской неотразимости; причем там не только неотразимость, а еще мускулы и сила, что вкупе гарантирует надежность и результат. Мускулы и сила – для клиентов-мужчин, неотразимость – для дам. Впрочем, мускулы и сила для дам тоже. Шибаев долго сопротивлялся «торговле мордой», как он это называет, но у Алика богатый опыт уламывания упертых. Кроме того, в отличие от Шибаева он знает, что такое продуктивная реклама, а потому, как Шибаев ни фыркал, свою личность на сайт он все-таки поместил, хотя и не в предлагаемых количествах, как того требовал Алик: в засаде с пистолетом наперевес; в офисе за компьютером, имея лицо строгое и задумчивое; за чашкой кофе с сигаретой в небрежных пальцах и горькой улыбкой человека, познавшего несовершенство человеческой природы, – а лишь одну, в темном костю