Звезда окидывает меня мутноватым взглядом. Я для него — насекомое.
— Этому крестьянину? — кривится он. — Да вы тут все с катушек послетали! Нас же теперь неустойками разорят.
— Не нас, а тебя, Фил, — поправляет басист. — Мы-то свое отработаем. И вообще — фильтруй спич-то. Этому кенту тебе башку скрутить — что верхнее «до» взять. Это сам Юджин Уэллс. «Красный волк».
— Ему-то? Ха! Охрана!
— Хотите проверить, мистер? — интересуюсь я. Надоел мне этот клоун. Дешевый, как пустая конфета. Одна оболочка. Пшик. Может, он и крутая шишка, только мне плевать. Подарок мэра деревни Каменица всегда при мне.
— Охрана, уберите постороннего! — командует Филодор. — Через минуту начинаем. Где моя гитара? Отыграем час сверху. Отобьемся. А с вами после поговорим, — обещает он кучке расслабленных «котов».
— Ну-ну. Пускай попробуют, — нехорошо улыбаюсь я. Подбираю ноги для прыжка. Слегка наклоняю торс вперед. Триста двадцатый, готов? Подтверждение. Мишель бледнеет. Делает знак своим телохранителям. Те медленно расходятся в стороны от меня. Охранники из местной службы безопасности берутся за дубинки. Вопросительно смотрят на старшего. Офицер пожимает плечами. Люди в черном равнодушно отворачиваются кто куда. Делают вид, что они тут случайно оказались.
— Гитарист ты ничего, Фил, — рассудительно заявляет Седой Варвар. — Жаль только, что козел.
— Давно хотел свалить, — равнодушно отзывается Крошка Фрэнки, бросая мокрое полотенце на пол. — Все стремался чего-то.
— Что ни говори, а сейшн сегодня клевый. Давно с таким кайфом блюз не ломали, — поддерживает его Чертополох, любовно покачивая свой саксофон. — А ты, Фил, иди, интервью, что ли замути. Это у тебя круто выходит. Нам вот некогда, мы тут, понимаешь, этот городишко отыметь собираемся.
— Ну а вы? — обращается к остальным растерянный Филодор. Помятый импресарио тенью маячит за его спиной.
— А что мы? Некогда нам трепаться. Работать пора, — отвечает за всех Иван. Поворачивается к Мишель. — Вы уж, дамочка, сделайте так, чтобы от нашего саунда все в штаны наделали.
— Это от вас зависит, сэр, — серьезно отвечает Мишель. — Ваши контракты обсудим после концерта. А пока сыграйте так, чтобы никто потом не сказал, что у меня чутье на деньги пропало.
— Ха! Порвем зал, парни?
— Как два пальца!
И импресарио уводит прочь потрясенного Филодора. Никто и не заметил, как он исчез.
— Держись, Юджин, — говорит мне Мишель.
— Порвем зал! — повторяю я. Мне нравится это выражение. Есть в нем что-то волшебное. Скрытая мощь, от которой дрожат стены. Камеры назойливыми жуками порхают вокруг моей головы.
— В блин раскатаем. Размажем дегенератов, — отзываются парни.
И радостное предвкушение вновь окутывает меня. Я смотрю во все глаза, захваченный творящимся вокруг таинством. Бэквокалистки подкрашивают губы, припудривают щеки, суют под мышки салфетки от пота. Седой Варвар чего-то беззвучно шепчет, закрыв глаза и зажав в огромной ладони полупустую бутылку пива. Иван в окружении стайки тусовщиков. Кого-то щупает, сладко жмурясь. И как ему удается отличить, кто из них кто? Чертополох сосредоточенно прилаживает мундштук. Щипач, склонив голову ухом вниз, шевелит струны. Торки разминает кисти. И вот уже ожидание подхватывает нас. Порозовевший Иван вырывается из кучки молодняка. Варвар легко вскакивает, что здорово не вяжется с его объемным телом. Крошка Фрэнки выпускает из объятий млеющую от счастья фальшивую медсестру. Тянемся к выходу.
— Так, парни, собрались! Фрэнки — продолжай треп. Красный Волк — за мной, сбрось парочку вещей. Девочки, больше тела!
Закинься. Я закидываюсь. Вода из бутылки течет по подбородку. Закидывается бас. Закидываются гитаристы. Закидывается клавишник. Закидывается трубач. Закидываются все. Ударник прилепляет к потному лбу кружок стимулятора. Бэквокалистки с усталыми лицами, на которых уже нет приклеенных томных улыбок, с готовностью лижут полоски с кислотой и привычно пришлепывают их чуть выше локтя. Саксофонист глубоко вдыхает из синего пузырька. Вставляет? Вставляет. Еще как вставляет. Мы сходим с ума. Нас несет ветром. Толпа восхищенных фанов представляется сладкоречивыми ангелами. Лица окружающих одухотворены и возвышены. Печали великих мыслей морщат их лбы. Мишель улыбается только мне фантастической, совершенно неземной улыбкой. Я вздымаю руки, желая взлететь, подобно птице. Эти синюки на нашей старой лоханке — неужели они испытывали подобное? А те, что подыхают в приютах для бедных или под заборами? Потерявшие человеческий облик, похожие на мумии с черными кругами под глазами? Они все так летают?
— Кайф кайфу рознь, — говорит кто-то, словно подслушав мои мысли. И мы выпархиваем. Выкатываемся. Выплываем. Шевелим плавниками, определяя направления движения. Планируем, распустив крылья. Свет указывает нам место нашей казни.
Я снова поднимаю руки. Они невесомы, как пух. Если я резко брошу их вниз — взлечу ракетой и разобьюсь к чертям.
— Я люблю вас, сукины дети! — ору я залу.
— ЮД-ЖИН!! ЮД-ЖИН!!! А-А-А!! ЮД-ЖИН-СЛА-БАЙ! — катятся семимильные волны.
— Эй, Волк, хорош трепаться, дуй к Варвару! — доносится сквозь рев толпы.
Я начинаю с «Летнего времени». Щипач отыгрывает щемящее душу вступление. Варвар учиняет долгое внеплановое соло, разогреваясь сам и терзая исходящий воем зал. А потом я вплетаю свой нетвердый голос, не дожидаясь разрешающего кивка. Голос мой летит в темноту. Вырывается на волю через запертые двери. Растекается по замершим вечерним улицам, спорит с гитарой. Вслед ему удивленно оглядываются патрульные копы. Бэквокал не на шутку умирает от показной страсти. Зал плывет волнами рук. Удвоенная охрана напряглась в ожидании неминуемой бойни, но пока все спокойно. Наширявшиеся в антракте до безумия зрители пока просто ловят мой голос. Не понимая ни слова на незнакомом, давно канувшем в Лету, языке. Впитывают интонации, давятся слезами. Взрыв грянет позже. Не сейчас.
И почти без перерыва мы выдаем «Bare Back Ride» Эрика Бердона. Вот только жаль, что Триста Двадцатый так и не смог перевести мне чуднóе название. Заводной ритм шевелит публику, волны все выше, ручьи собираются в реки, реки кипят страстью, страсть ищет выход. К моменту, когда я, развернувшись спиной к залу, уступаю место Чертополоху, охрана вступает в бой. Мне так жаль их, бедных, чья работа — присутствовать на чьем-то празднике и зарабатывать шишки, пока все вокруг получают удовольствие. Но Седой Варвар ставит хриплую точку в череде сомнений. Прикладывается к своей губной гармонике на длинном штативе и через пару минут безумие окончательно захлестывает пропасть под нами.
Мне интересно: насколько долго может кипеть этот адский котел, и до каких пределов поднимется его температура. Мне интересно: выдержит зал, то, что мы тут творим? Мне интересно: смогу я уплыть на тугой волне басовых аккордов или ледяная струя саксофона успеет заморозить дымный воздух на моем пути? Поэтому я начинаю «Хучи Кучи Мэн», прожектора наотмашь хлещут меня по лицу и сцена под нами шатается от топающей в унисон толпы.
Жилы на лбу Щипача надуваются, как черные веревки. Блестящее от пота лицо Чертополоха отражает свет. Бэквокал исполняет не то танец живота, не то стриптиз. «Еще, чувак», — просит Триста Двадцатый.
«Е-ЩЕ, Е-ЩЕ, Е-ЩЕ!!» — пульсирует зал.
«Ангел милосердия» старины Альберта Кинга. Рваный ритм бьет под дых. Силы выходят вместе с потом. Гитара плачет, вторя моему стону. Басист свешивает ноги со сцены. Подтанцовка снежинками кружится в ослепительных лучах.
«Организм близок к нервному истощению», — предупреждает меня встревоженный внутренний голос.
Я сбрасываю в аппарат Варвара «Женщину из Гетто» Би Би Кинга. Меня шатает. Закинься, чувак. Полегчает. И все сначала. Я. Бас-гитарист. Барабанщик. Чертополох. Длинноногие феи. Все.
Я снова лечу. Я порхаю туда-сюда, как мотылек перед огнем. Так жарко. И страшно. И так хочется туда, вперед, где маячит пламя безумия.
Я спускаюсь вниз. Капитан покидает мостик. Я демоном мечусь за спинами кричащей от напряжения охраны. И пою. Пою под дождем падающих на меня денег, таблеток, пузырьков, трусиков и кредитных карт.
— Я люблю вас, сволочи!
— Мы любим тебя, Юджин! ЮД-ЖИН-СЛА-БАЙ!
— Я умру с вами!
— Мы умрем с тобой! ЮД-ЖИН-СЛА-БАЙ!
Шуршащая грязь под подошвами — кровь, пиво, мокрые деньги, платки, башмаки, истоптанное белье. Плевать.
— Я люблю вас, сволочи!
— Ширнись, брат! Закинься с нами, чувак! На, нюхни! Я хочу тебя! Убей меня, Юджин! Убей всех! Кайф! Кайф! Слем!!!
— Я люблю вас, сволочи…
«Одна комната страны лачуг». Вместе с гитарой Щипача, кажется, рыдает весь зал. Я усаживаюсь на пол. Я продолжаю петь. Меня швыряет вниз-вверх. Волна катится от сцены и возвращается вновь. Все, кто еще способен стоять, усаживаются вслед за мной. Я люблю вас, сволочи…
Закинься. Нюхни. Я. Гитарист. Трубач. Варвар. Все. Нас сейчас сдует дыханием зала, так мы невесомы.
Грохот. Свет. Стон. Шум в ушах. Это я пою? Триста двадцатый — что со мной? Триста двадцатый? Где ты? Паника. Труба сочувственно тянет свою лямку. Труба разделяет мое горе. Саксофон утихомиривает боль. Механические жуки лезут в глаза.
— Мы имеем их, чувак! Вот это джем!! Город наш! Держись, чувак! На вот, хлебни, — восторженный шепот Седого Варвара вплетается в гитарный аккорд. — Эй, парень, что с тобой?
Непереводимое «Smokestack Lightning» Хаулина Вульфа. Раскачивание голов, море горящих глаз. «Я никогда не выйду живым из этого блюза» Мадди Уотерза. Странное название. Я и вправду сейчас скончаюсь под аритмию баса. Жаркое дыхание толпы. Мой голос живет сам по себе. Слова рождаются в пустоте. Безумие окружает меня, опаляет кожу, сушит во рту.
— Я люблю вас, сволочи…
— Мы любим тебя, Юджин!
Я продолжаю петь сидя. Невыносимое напряжение вибрирует в воздухе. Вибрирует сам воздух. Вибрирую я сам. Дрожь заставляет ломаться мой голос. Я встаю и карабкаюсь на сцену. Свет преследует меня. Сцена скучна и огромна. Люди — букашки на ней. Я — один из них. Я жалуюсь залу на несправедливость. Зал клянется отомстить за меня. Сцена окутана синим огнем. Синий огонь пожирает дым. Синие лица мертвецов. Синие руки. Красные глаза. Мне страшно. Триста двадцатый — где ты? «Ядро и цепь» от яростной Дженис. Я издаю стон. Я вопрошаю во тьму. Тьма взрывается грохотом. Завершающий аккорд обрушивает небо. Тишина набрасывает на меня невесомое покрывало. Я плачу от радости. Я остаюсь один. Мне хорошо, и лишь самую чуточку одиноко. Я знаю: все эти люди — хорошие. Хотя никогда до этого их не встречал. Лицо парня с длинной штукой в руках смутно знакомо. Парень улыбается мне и что-то делает с этой своей длинной штукой, отчего голову мою разрывают оглушительные звуки. Что-то не так с моими мыслями. Что-то ускользает, стоит попытаться задуматься.