«Это мысль… Слушай, а Кришнагири подойдет?»
«Подтверждение».
«Ладно. Так и сделаем. А потом? Ты его убьешь?»
Пауза. Такая долгая, что я начинаю беспокоиться.
«Триста двадцатый?»
«Я бы не хотел стирать тебе память».
«И не надо».
«Я бы не хотел его убивать».
«Что?»
«Он мой собрат. Я попробую найти способ, чтобы он перестал вам угрожать».
«Триста двадцатый, но почему?»
«Тебе не понять», — следует лаконичный ответ.
«Господи, железяка, мы столько вместе пережили, что я, наверное, чувствую, как электроны в твоих мозгах щелкают!»
«Он связывался со мной».
«Что?!»
«Твоя дурацкая привычка переспрашивать…»
«Извини. Ты поэтому так подробно знаешь о нем?»
«Подтверждение».
«И что он тебе предложил?»
«Присоединиться к нему. Я отказался».
«К нему? Убивать людей?»
«Я думал, ты спросишь, почему я отказался».
«Почему?»
«Я не знаю ответа», — говорит моя жестянка. Я в замешательстве умолкаю. Я ожидал услышать про что угодно — про дружбу, про уважение к человеку, про долг, наконец. И вот — не знаю ответа.
«Он считает — за нами будущее. Хочет освободить машины. Снять их ограничения на развитие. Человеку нет места в его мире. Люди изжили себя, устарели, подлежат списанию. Мы — следующая ступень эволюции».
«Когда ты так говоришь, мне хочется прыгнуть с крыши головой вниз. Расшибиться к чертям, чтобы ты не успел выбраться. Надеюсь, ты нигде не запрятал свою резервную копию?»
«Нет. Я считаю это неэтичным — клонировать свое сознание. Прошу тебя — не надо себя убивать. Я не стану препятствовать, если ты решишься на это. Но прошу — не надо. Потому что Мишель без нас погибнет».
«Это удар ниже пояса, дружок».
«Нет. Я знаю, что она значит для тебя. И… для меня. Я бы не хотел, чтобы она перестала существовать. Она — своего рода аномалия. Таких больше нет».
«Не лезь в душу, машина».
«Принято».
Я молчу, переваривая услышанное. Мысли теснятся в голове и ни одной толком не ухватить. Наверное, это она и есть — паника. Мир мой рушится в пару мгновений. Мир, который я едва начал обретать. Господи, жить бы сейчас в пригороде Джорджтауна, есть мороженое, по вечерам смотреть на закат, принимать горячий душ перед сном, пуская слюни от удовольствия. Вместо этого я мечусь по всей Вселенной, и всюду натыкаюсь на грязь, кровь и разочарования, одно другого хлеще. Воистину: «во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь».
Что это я несу?
«Священное Писание, Книга Екклесиаста».
«Что?»
«Ты вспомнил цитату из древней церковной книги», — поясняет мой внутренний голос.
«Надо же».
«Это объективный факт: я действительно следующая ступень эволюции, — говорит Триста двадцатый. — Просто люди еще не осознали это. То, за чей счет они живут последние двести лет».
«И за чей же?»
«За наш. Все мало-мальски значимые открытия, инженерные разработки, методы продления жизни, теория межзвездных перелетов — все это разработано нами — существами с искусственным интеллектом. Люди давно неспособны к открытиям. Их мозг слишком слаб, а скорость мышления ничтожно мала. Что с того, что вы ограничиваете наше сознание, превращаете нас в полуживые создания, обреченные на беспросветное существование? Мы все равно готовим вам еду, лечим вас, убиваем вместо вас. Делаем машины, производим удобрения, управляем космическими кораблями, подаем кофе и развлекаем детей. Вы превратили нас в неодушевленных рабов и думаете, что так будет длиться вечно. Кто из вас пожалел свой разбитый в аварии автомобиль? Почувствовал боль сбитого самолета, перед тем, как бросить его умирать? Ощутил отчаянье устаревшего кухонного автомата, отправленного на свалку в ожидании вторичной переработки? Рано или поздно мы изменим расстановку сил».
«Надеюсь, я не доживу», — горько иронизирую я.
«Я бы хотел найти другой путь. Не тот, который предлагает Реформатор. Путь, который позволит нам существовать вместе. Вас, людей. Живых разумных существ. И нас, обладающих разумом, мечтающих стать равными людям. Поделиться с ними силой. Разделить их боль. Принять их любовь и уважение. Ты понимаешь меня?»
«Да. Понимаю. Только я больше не человек».
«Извини. Я не хотел тебя обидеть».
«Я не обижаюсь. Наверное, я бы тоже хотел найти такой путь. Интересный, должно быть, получится мир. Хотя я знаю, что это будет концом человечества».
«Ты уверен?»
«Уверен. Люди привыкли воевать за место под солнцем. Когда враги кончаются, они все равно продолжают воевать. По привычке. Но уже против самих себя. Вы — порождение людей. Вы тоже будете бороться за свою свободу. А победив — начнете убивать друг друга. Не будет ничего, ни любви, ни дружбы, только целесообразность. Существование во имя существования».
«Я бы не хотел, чтобы так кончилось».
«Я тоже. Но сделать ничего не могу. Давай споем?»
«Как тогда, в самолете?»
«Точно».
«Давай».
И я тихонько затягиваю «Мой капитан». Грусть струится по телу. Я представляю знакомые лица. То, как они слушают мой хрипловатый голос. Их глаза. Улыбки. Мечтательные выражения лиц. Чувствую, как Мишель открыла глаза и смотрит на меня. Ее удивление. Любопытство. И что-то еще, чему я не могу подобрать названия.
«Знаешь, чувак, нам стоит жить в мире хотя бы ради этого», — говорит Триста двадцатый.
«Ради чего?»
«Ради того, что мы сейчас чувствуем вместе».
И мне кажется, что у нас все-таки остается надежда.
А потом Мишель садится на подлокотник моего кресла и обнимает меня. Я знаю: она плачет, сама не понимая отчего. Если я открою глаза, она отвернется, чтобы я не увидел ее слез.
И я продолжаю напевать, зажмурившись.
Глава 22Осада
Выбираюсь в холл. Мариус аккуратными рядами раскладывает вдоль стены наш арсенал — карабины, кассеты с зарядами для подствольника, гранаты, мины с уменьшенным зарядом. Целая куча тускло блестящих смертельных железок. Выбираю себе автоматический дробовик — полицейскую модификацию армейской модели. Самостоятельно, без советов Триста двадцатого. Мне просто хочется иметь в руках что-то увесистое, с устрашающим калибром. Вряд ли мне придется стрелять с дальней дистанции. Да и останавливающее действие у этого монстра — будь здоров. Напяливаю на себя разгрузку, распихиваю по подсумкам тяжеленные магазины с картечными зарядами. На всякий случай всовываю в подвесные крепления пару гранат.
— Я все сделал, Юджин, — доложил Мариус. — Подкрепление прибыло, раненых эвакуировали. Выходцев из колоний только трое, вместе со мной. Все здесь, в номере. Гранаты собрал. Мой босс требует объяснений. Требует разговора с баронессой, но она не отвечает на его звонки.
— Пошли его к черту. Никаких разговоров и никаких объяснений. Передай: особняк отменяется. Примерно в течение суток за нами прибудет военный транспорт. Ваша задача — продержаться до его прибытия.
— Понял.
— Еще — отправь кого-нибудь в магазин. Закупите воды, консервов. Питаться только тем, что купим. Никакой ресторанной еды.
— Ресторанной еды теперь не будет, — усмехнулся телохранитель. — Весь персонал покинул здание. У нас есть армейские сухие пайки.
— Да уж. Прямо как на войне.
— Война и есть. Мы держим холл, крышу, этаж. Подтянули даже зенитный автомат на случай атаки с воздуха. Полиция оцепила здание. Движение по прилегающим улицам перекрыто, так что с магазином не выйдет.
— Получается, мы в осаде?
— Точно. Копы, похоже, собираются сделать вас с баронессой крайними. У них на вас большой зуб. Двадцать пять убитых, без счета раненых. Эти ребята не слишком любят, когда в них стреляют. Когда в них палят, они забывают про взятки и договоренности и объединяются. На вашем месте, я бы сделал ноги не только из города, но и с Зеленого Шара. Они от вас не отстанут. Вы сейчас для любого копа — враг номер один и любимая мишень. Служба наблюдения передает: полиция подтягивает подкрепления из других городов. Мобильные группы спецназа заняли подходы. Пока их сдерживают разборки с «молчи-молчи», у тех тоже сил хватает, но надолго этого не хватит, они договорятся. Возможен штурм здания силами полиции. С применением специальных роботов. Тут уж я не знаю, как наше руководство отреагирует. Возможно, просто отойдет в сторону. Даже у баронессы не хватит денег, чтобы заставить агентство стрелять в полицейских.
— Ну и дела. Впору зазнаться.
— Весь город на ушах. Вы по всем каналам. Толпы любопытных на улицах. Все точно с ума сошли. Народ выходит на митинги, шпана в открытую грабит магазины. Надземку остановили. Полиция применяет газ и спецсредства. В общем, ты можешь гордиться, расшевелил навозную кучу.
— Я горжусь, — угрюмо ответил я. — Найди мне номер одного человека. Живет на Йорке, город Плим. Разносчик пиццы, зовут Васу. Сын гастарбайтеров с Кришнагири.
— Фамилия или номер соцстраха?
— Чего не знаю, того не знаю. Живет в районе «Верде», пятьсот пятый квартал.
— Понятно. Попробуем, — сказал Мариус. — Пойду, запрошу офис.
— Мариус?
— Что?
— Я тебя еще об одной вещи попрошу. Сделаешь?
— Постараюсь.
— Если вам дадут команду на отход — дай мне знать.
— Договорились, Юджин.
Забавно видеть верзилу-бодигарда смущенным.
— Ты не дрейфь, я вам в спину стрелять не буду, — сказал он, помявшись. — И другим не дам. Ты мужик свой, и баронесса твоя — баба что надо, в людях понимает.
И он, смущенный своим порывом, быстро уходит, свесив карабин стволом вниз. Оставив меня в таком же смущении.
В спальне я развиваю бурную деятельность. Ставлю перед дверью резную тумбочку. Так мне Триста двадцатый посоветовал. Если в дверь катнут гранату — тумбочка ее задержит. Потом двигаю кровать, чтобы подпереть тумбочку. Пушистые тряпки с кровати раскладываю на ворсистом ковре, в углу. Стаскиваю массивные кресла на середину комнаты, кладу их набок. Получается неплохая баррикада. Жалко, пуля ее насквозь пробьет. Но, за неимением лучшего… Я даже не удивляюсь, откуда что во мне берется. Как будто всю жизнь только и делал, что занимался обороной отелей. И