Шагнул второй бычок, с куриными лапами вместо копыт. Демьян отшатнулся, но в спину уперлась дверь коровника – отступать было некуда. Рядом пучил глаза Максимка.
– Чаго оно не сработало-то? Гэта ж соль!
– Не навьи они, видать. И не пекельные. А как будто что… промеж. Як гибрид какой.
– И что ж робить?
К испугу Максимки, зна́ток едва заметно пожал плечами – в глазах его плескался ужас, какого раньше ученик не видывал. Чтобы прервать это жуткое молчание, он глупо спросил:
– Стрелять, дядька?
– Стреляй уж… Толку-то?
Тут Максимка не промазал – мазать некуда, когда перед тобой больше полусотни мишеней. Убитый теленок упал, начал мгновенно разлагаться, а остальные сразу растерзали его останки. Между людьми и жуткими телятами оставалось не больше двадцати шагов. Они наступали общей массой, не спеша, держась копытом к копыту.
– Ты гэта, Максимка, звиняй мине, коль чем обидел, – упавшим голосом промолвил зна́ток. – Я ж не со зла, а научить табе хотел. Ты мне як сынок стал…
– А вы мне як…
– Эй, есть там кто, внутри?! – раздался совсем рядом голос, и зна́ток с учеником услышали, как снаружи кто-то вытаскивает из петель арматурину, запершую ворота.
– Откройте нам, откройте, они нас сожрут! – со всей силы зна́ток с учеником забарабанили в воротину кулаками, оглядываясь назад.
Створки ворот распахнулись, и двое обреченных вывалились наружу, на вожделенную свободу, в свет луны и фонаря перед хлевом. На них с удивлением уставился майор Жигалов, открывший ворота; а когда он поднял голову и увидел бычков, то непроизвольно вскрикнул и потянулся за пистолетом в кобуре.
– Ну здрасьте, товарищ чекист, – ошалело произнес Демьян, поднимаясь на ноги и помогая встать Максимке. Оба едва могли поверить в свое спасение.
– Климов! – взвизгнул майор. – Это что еще за чертовщина?! Какого черта, я спрашиваю?
Три дня Жигалов страдал от самого сильного похмелья в своей жизни. Он даже и не помнил, чтоб столько пил на злополучной свадьбе. Впрочем, он вообще мало чего помнил из того дня.
«Вот и построил оперативную сеть, показался перед людьми, данные собрал. Нажрался в итоге, как свинья!» – выговаривал себе самокритичный майор, выпивая рассолу. Хотя о работе он не забывал. На третьи сутки, немного оправившись, явился в клуб и отзвонился в Минск – выслушать пару ласковых от начальства. Гавриленко устроил такую выволочку, что Жигалову пришлось отбрехаться, мол, заболел я, товарищ полковник. Буркнув на прощание что-то про выговор без занесения, полковник положил трубку. Климов никак не хотел являться на очную беседу. «В лесу они! На Вогнище пошли!» – отвечал Макар Саныч. «Нету их, товарищ майор! Шатаются где-то со своим знахарем», – говорила мать Губаревича – колхозница с заплывшим глазом. Жигалов думал: ладно, потерплю до завтра, а потом уже оперативную группу вызову, будем брать секту. Хотелось, чтоб действительно секта тут была. За такое повышение дадут и премию. Еще и Кравчук в психбольнице совсем с глузду съехал – все зубы себе вырвал и спрятал непонятно где, идиот. Весь кровью истек, чуть не помер. А майор как раз намеревался в райцентр съездить, поболтать с бывшим председателем… Теперь уж не погутаришь, покуда он в больнице откисает. А потом работника скотофермы укусил бычок. Жигалов даже не удивился – на фоне происходящих в Задорье событий такое казалось вполне нормальным. Ну как укусил… Все пальцы, окромя большого, отчекрыжил. С мясом. Да еще и проглотил вдобавок. Странно-таки для травоядного, тем более теленка.
– Слухи ходют, товарищ майор, што тама на ферме тако-о-ое творится! – с широко распахнутыми глазами говорил вечером в кабинете Макар Саныч.
– Какое такое, товарищ исполняющий обязанности? – Майор привычно взял блокнот с карандашом. – Давайте по порядку.
– А вот вы сами сходите да спросите! Я-то человек маленький, а вы разом усе и узнаете. Не буду ж я вас мракобесием потчевать!
«Действительно, мракобесия у вас хватает», – мрачно подумал Жигалов. От идиота Макар Саныча, да и от всего Задорья уже чуть ли не тошнило – хотелось уехать поскорее. От деревни тянуло чавкающим болотом (почему-то в последние дни ему снилось болото), мерзкой гнилью да вонючей, черной гарью. По ночам он просыпался у себя в комнате, услышав явственный плач младенца из печки. Вскочив, распахивал затвор – пусто, конечно же. Ветер, что ли, дует так странно в трубе? Только ляжешь, а с улицы начнет выть то ли собака, то ли лисица: только не видно никого. А иногда, просыпаясь, он видел падающую из окна длинную тень, будто бы дерево ветками шевелит. Жердь такая высокая склонилась и заглядывает в окошко круглой головой. Только вот никаких деревьев у окна нет.
«Гиблая деревня, страшная», – совсем не атеистично думал Жигалов, сидя в тесной комнатушке за чисткой табельного оружия. Чудится всякое… Днем хорошо, солнце светит да гуси-куры по улице бегают, а по ночам словно другой мир – за порог выйти боязно. Нет, он-то не боялся, он же материалист, но честно пытался понять, откуда такие ощущения у него, атеиста во втором поколении. Значит, никаких долгих расследований, надо не распутывать клубок, а по-македонски узел рубить: сюда опергруппу, Климова в СИЗО мариновать, покуда не расколется; всяких председателей и училок на допросы всей гурьбой – выяснять, что за чертовщина тут творится. Может, у них капиталисты над всей деревней психотропные препараты распыляют? Для экспериментов своих бесчеловечных?
«Так и сделаем. Завтра на Климова опергруппу вызову, а сам к увечному поутру прогуляюсь. Глядишь, чего и вскроется», – рассудил Жигалов, засыпая вечером четвертого дня после приезда. И стараясь не обращать внимания на плачущего в печке младенца. Странно, конечно: на улице ветра нет, а в трубе гудит и гудит…
К девяти утра Жигалов сбегал в клуб и сделал важный звонок. Затем отправился к дому Земляниных. На лавочке у хаты его встретил уже знакомый безногий баянист Афанасий Яковлевич – старик сидел, щурился на солнышке, рядом стояла початая бутылка самогона.
– О, друже, дзень добры! – воскликнул старый фронтовик. – Какими судьбами?
– Здорово, отец. Петр Землянин здесь проживает?
– А где ж яшчэ? Сынок гэта мой. Тольки его дома няма – в больнице ляжить, в райцентры.
– Ага, как же я не догадался… А здоровье у него как?
– Инвалид таперь, шоб их ферму чорт побрал… Усе пальцы хлопцу на правой оторвало, и не разумею, куды ему теперь? – Афанасий Яковлевич развел руками и налил себе еще стопочку. – У мяне ног няма, Петька беспалый, эх… Шо за напасть такая?
– И как состояние у него?
– Ну, лечится, жить будет. Може, пенсию дадут по инвалидности.
– А чего стряслось-то? Правду говорят, что бык его укусил?
– Да не бык даже, а телок! Правильно про их ферму кажут – бесовщина там деется. Сколько лет божий свет копчу – ни разу такого не бачил, шоб телята людям пальцы откусывали. Выпьешь со мной, а? За Победу, стопарик?
– Не, Афанасий Яковлевич, я с того дня не- пьющий.
– Завязал? Ну як знаешь…
Поразмыслив, Жигалов решил прогуляться до зоотехнического участка – пообщаться с тамошним директором. По дороге майор подивился, что в разгар лета в лесу нет ни одного грибника; и это после дождя вчерашнего! Ладно бы деревня была образцово-показательная, но такого не наблюдается. Да и любят старики по грибы-ягоды ходить.
Главный зоотехник, однорукий инвалид по фамилии Полищук, был немного навеселе, как показалось майору. С утра спозаранку, сволочь! Показав зоотехнику красное удостоверение, майор осведомился, какого черта тот квасит на службе.
– Дык я ж гэта… у мине несчастье, вот! Третьего дня чэпэ было, работнику все пальцы начисто – того, чик! – Полищук воровато забегал глазами, поправил культю в рукаве пиджака.
– Петр Землянин – родственник ваш?
– Н-н-нет…
– Тогда откуда такое сочувствие? Или вы повод нашли? Так это уже алкоголизм, товарищ, а алкоголизм у нас лечат: сами знаете, какими методами. Пить бросайте, товарищ директор! Да, и не мне вам про социалистическую сознательность рассказывать. Вы член партии с какого года?
– С тридцать пятого. Но я меру знаю, товарищ майор!
– Вот, пораньше меня даже партийный! А знали бы меру – не сидели бы пьяным на рабочем месте. Что молодежь подумает, которая на участке работает? Дома, иногда, по праздникам – можно… Но не на службе! Понятно вам?
– Понятно, товарищ майор… – понурился зоотехник. – Впредь на работе ни капли. Слово коммуниста!
– Ладно, верю. Что с Земляниным случилось?
– Да бык укусил…
– У быка бешенство, что ли?
– Да там неясно, якой бык-то. Бычков у нас немного, но не один он.
– Бык-осеменитель?
– Да пока не, там в стайках телята одни. У нас же коровы в основном, сами понимаете; самцов не держим почти. Все на искусственном оплодотворении.
– Прогуляться туда можно, посмотреть?
– Конечно, конечно, товарищ майор! Зараз зама позову, он вам усе покажет!
Суетливый заместитель по фамилии Иванец отвел Жигалова в загон, где действительно были одни коровы, только в самом конце топталось несколько хилых телят. Крупный рогатый скот миролюбиво жевал сено и флегматично поглядывал на посетителя в погонах.
– Какой из них Землянину пальцы откусил? – требовательно спросил Жигалов.
– А кто их знает, товарищ майор, – отвечал Иванец, разводя руками и стараясь не смотреть в глаза, что не понравилось майору. – Мы ж за всеми не следим, а Петруха сам в лекарне, оттеда не укажет.
– Значит, надо его сюда везти, чтоб он сам пальцем ткнул?
– Пальцем ужо не получится, товарищ начальник, – хихикнул Иванец. – Звиняйте уж за каламбур.
Плюнув, Жигалов вернулся в клуб. Чутье прожженного гэбиста подсказывало, что ему напропалую лгут, но не хватало еще тут с коровами разбираться: на то свои службы имеются. Глядишь, как-то оно и связано с событиями в Задорье, но, скорее всего, объяснение простое, как три рубля – ворует Полищук, крутит свои делишки номенклатурные, вот и весь сказ.