Из леса к хате приближалась сгорбленная фигура – Акулина в образе бабки Купавы.
Дема прищурился: похоже, что не просто так, как обычно, она горбится, а будто и впрямь шагает через силу, да еще мокрая вся вдобавок, будто под ливень попала. Увидев, что зна́ток собрался бежать навстречу, Акулина махнула рукой – сиди, мол, на месте, а то еще увидит кто. Сама доковыляла до плетня, оперлась на него, выдохнула:
– Ух, дошла…
– Ты где была? – прошипел зна́ток, скорчившись под плетнем, в кустах смородины.
– Эх, Дема, где я была сёдня – за пять минут не скажешь… По́йдем в дом, скажу, чаго зробить нам треба… Ох ты ж, матушки, як устала я…
И заковыляла в хату, прихрамывая, будто реально старухой стала. Дема за ней следом заскочил. Чаю налил горячего, драников вчерашних наложил в блюдце. Акулина у себя в комнате скинула обличье бабки Купавы, вернулась в кухню молодой девкой – в домашнем платьице и косынке, только как будто куда старше стала – словно кто-то ей десяток годков накинул; и еще более сгорбленная – точно ношу какую непосильную тащит. Села за стол, хлебнула чаю. Зыркнула на ученика так, что Дема немного оторопел – никогда он не видел от нее такого взгляда.
– Ты чаго гэта?..
– Побачила сёдня всякого…
– Чаго «всякого»?
– Того, что ты сказывал, да тольки на словах-то оно страшно, а вживе – страшнее. Так шо зараз я посплю – отоспаться надобно. В полночь разбудишь, да по́йдем.
– Куды? – недоуменно спросил Дема.
– На болото, травы нужные сбирать. И яшчэ в одно место… Узнаешь, в общем, все.
Сказав это, она устало поднялась и побрела к себе в комнату. Практически упала в кровать – как убитая. Дема подумал, что она ни разу так спать не ложилась сразу, не сходив в баню помыться. Неужто устала так сегодня? Или впрямь видела чего?
Ему самому сон не шел. Он лежал в постели у печки и слушал громкий храп Акулины – обычно она не храпела, а свистела так смешно во сне, свернув губы трубочкой, а вот сегодня храпу давала, что мужик заправский. В полночь он разбудил ее. Акулина сжалась от его прикосновения, прошептала хрипло:
– Нинуся, прости мене, прости… Никак оно иначе!
– Яка-така Нинуся? – удивился Дема. – Гэта ж я! Ты чаго, Акулин?
– А? Да то сон дурной… Что, полночь уже?
– Ага. Давай подымайся, я чаю сварганил.
На кухне Акулина села, обняла ладонями кружку с чаем, будто пытаясь согреться. Взглянула на Дему так пристально, что тот аж поежился.
– Чаго зыркаешь, як на ворага? – буркнул зна́ток.
– Помнишь, что мне вчера говорил? Про то, чего творят супостаты на земле нашей?
– Да поди тут забудь… А ты чаго вдруг?
– Вот и я никак не забуду. Говорю ж – навидалась сёдня всякого. А правду ты казал про те овраги? Да про школьницу?
– Всей правды не перескажешь, тут и по вершкам хватает. На кой такое выдумывать?
Она кивнула каким-то своим мыслям. Черты ее лица заострились, пуще прежнего выделялись синие очи в глубоко запавших глазницах – будто и впрямь постарела она с утра, встретилась с чем-то таким, чего и врагу не пожелаешь. Хлебнув чаю, Акулина спросила:
– Ты спрашивал, мол, можа, обряд какой есть. Просил придумать чего. Ну придумала я… Такое, что и самой говорить страшно. А шо ты, Дема, на что готов пойтить ради Победы? Шоб мразь эту поганой метлой, а?
– Шоб изгнать такую погань с Беларуси? Да на шо хошь готов, вот те крест!
– Ты гэта, давай-ка не крестись, не к месту щас, – поморщилась Акулина, – лучше скажи одно – готов грех на душу взять? Тяжки, вовек не отмоемся.
– Да хоть сотню грехов!
– Там и одного хватит, даже, пожалуй, многовато буде… А расплатиться за обряд готов? Всем-всем-всем, самым дорогим? Самым любимым?
– Прям всем? – переспросил Дема, морщась.
– Всем. Вообще всем. И даже поболей того.
Зна́ток не ответил – взвешивал мысленно этакий ценник.
– Струсил, да? Струхнул? – рявкнула знатка. – Ну и черт с тобой! Не хочешь коли, струсишь – я пойду к Сухощавому, его ублажу как-нить, да с ним обряд и совершим.
Дема затараторил:
– Готов я! Готов, Акулинка! Хоть ногой, хоть рукой расплачусь! Не надо к Мирону… Я ж пообещал! А мое слово…
– Кремень, знаем, – довольно кивнула знатка. – Збирайся давай. В баню мы завтра по́йдем, як выспимся.
– В якую-такую баню?
– В нашу баню! Общественную… А гэтой ночью другие дела. Нам за дро́вами треба сходить, за веничками да за водой мертвой. И без вопросов, зразумел?
– Зразумел…
Ничего не понимая, Дема начал собираться. Акулина не стала переодеваться старухой Купавой – так и осталась, как была, с распущенными волосами да в платье легком домашнем. Только сапоги надела да махнула:
– Пойдем.
Он и пошел. Вслед за женщиной, о которой думал каждый день там, в лесах да окопах, пока сидел в засадах вместе с Космачом и Макаркой; пока мусолил в руках маленькую, зашитую в гимнастерку у сердца фотокарточку c чужим кучерявым мужиком. Пошел. А куда бы он делся? Пошел за ней, как теленок на поводу, глядя на виляющий под платьем зад.
Остановились у оврага, куда в Задорье сбрасывали всякие помои. В стоячей, позеленелой воде на дне лежал раздувшийся труп лошади – торчали наружу ребра, проглядывавшие сквозь тонкую кожу, скалилась морда с торчащими зубьями. Ее, бедную, немцы пристрелили во время переправы.
– Тут вода мертвая, – указала знатка, – набери полную флягу.
Дема раскрутил колпачок и зачерпнул стоялой воды из оврага – вонючей, пропитанной мертвечиной. Сам фыркнул, пообещав себе позже выкинуть фляжку – пить из нее больше нельзя.
– Молодец, – похвалила Акулина. – Сховай – завтре пригодится. По́йдем в другое… место.
И отправилась дальше, вглубь темной чащи, где даже совы не ухали. Нечисть в лесу затихла, словно чего выжидая и наблюдая за двумя знаткими внимательными, вспыхивающими тут и там во тьме зенками.
Шагали они долго сквозь ночной лес, спотыкаясь на валежнике и в овражках – Акулина сказала света с собой не брать. Пришли в итоге к яме какой-то посреди поляны – Дема нагнулся, глянул внутрь. Лунный свет выхватил лежащие в глубине три трупа. Они были вздутые, словно беременные, у одного на груди висела табличка с надписью «Партизан» по-немецки.
– Гэта кто? – спросил он отупело.
– Соотечественники наши, невинно убиенные, – отрывисто сказала знатка. – Шо, утечь захотел? Ну так беги, никто не держит!
– Не. Не сбегу; и не такое видали. А за шо их?
– Не видишь разве? Партизаны, як и ты! Раз не убежишь, то тады волоки-ка того за ноги из ямы. Одного надобно.
Он спустился, скользя сапогами по влажной земле. Выволок оттуда, хрипя от усилий, один труп наверх. У мертвеца были замотаны ноги, обвисшее пузо колыхалось, будто бурдюк с болотной водой. От мертвяка пахло, как из компостной ямы. В бледном лбу темнело аккуратное отверстие от пули.
– Похоронить их, шо ль, по-людски? – нерешительно спросил зна́ток.
– Позже схороним. Зараз надо его… – Акулина нерешительно замолкла, глядя на труп партизана блестящими глазами – будто плакать собралась.
– Чаго треба?
– Ногу ему отрубить…
– Ты сдурела, шо ль? – зашипел он знатке в лицо, но та не отступила ни на шаг – лишь смотрела на него льдистыми очами.
– Кто сдурел? Я? Забыл, чего пообещал? Слово-кремень, а, Дема?
– Не, ну я думал… – стушевался ученик, не в силах посмотреть прямо на Акулину, встретиться с ее новым странным взглядом – с ядовитой сумасшедшинкой, плещущейся где-то в глубине.
– Чаго ты думал? Шо все так просто будет? Чаго просили – то и получили! Нате, хавайте! Обряд ты хотел? Вот он, твой обряд! Ногу ему рубай!
– А чем рубить? У мене топора нема…
– Ножом пили!
И он, присев на корточки, долго и мучительно пилил окоченевшее мясо острым ножом – будто сало с ледника, оно махрилось и нехотя слезало слоями с кости. Засочилась темная и вязкая, застоявшаяся кровь. На суставе стало совсем туго, и вот уже Акулина присоединилась, и они оба принялись раскачивать-отрывать несчастному партизану ногу ниже колена. Наконец, мертвая плоть сдалась, и они оба повалились на спину, держась за ногу, как за репку. Акулина кивнула.
– Сойдет… А таперь на кладбище наше по́йдем – чертополоха собрать треба да репейника.
– На кой?
– Помнишь же – без вопросов.
– Помню…
Придя на погост деревенский, они долго простояли у входа, прося разрешения у Хозяина кладбища – известное ж дело, что без спросу в баню да на упокоище соваться нельзя. Особливо им, знающим. В конечном итоге ухнула с дерева сова, сверкнула зелеными круглыми глазищами, давая разрешение – двое знатких кинулись собирать травы. От усталости Дема уже едва перебирал руками, рвал чертополох да поглядывал в сторону Задорья – а ну как немцы с патруля увидят, что они тут шастают посреди ночи? И вздрагивал от каждого шороха, не мертвецов боясь: живых. Набрали они по вот такенному букету чертополоха с репейником, приплелись домой уже под утро да спать улеглись. Дема провалился в сон, как в глубокую, темную яму – будто умер. Его растолкала уже после полудня Акулина. Она как будто успокоилась, собралась, посерьезнела – почти как раньше.
– Ну шо, готов?
Дема сглотнул, почувствовав, как во рту пересохло. Что ж там за обряд такой, что этакой дряни натаскать надобно? Такого мандража он и перед первым боем не испытывал. Там все было ясно – здесь гитлеровцы, здесь мы. А тут что ясного? Что ж такое самое дорогое отдать придется и кому? И грех…
– Готов… – прошептал он.
Акулина потрепала его по плечу и внезапно поцеловала в лоб. Махнула рукой, приглашая к столу.
– Пошли, отобедаем напоследок… Я борща сварила.
– И чаго дальше? – нетерпеливо воскликнул сосед – его голос из соседнего «стакана» звучал глухо и как-то чужеродно. – Договорились вы с чертом-то?
– Погодь, я ж про черта ниякого не говорил… – задумчиво пробормотал Демьян. – Я сказал, шо в баню значалу сбирались.
– Не, ну гэта и так понятно, куды яшчэ с таким инвентарем? Дык чаго вы, в баню-то пошли, не?