— Что вы имеете в виду? — не удержался я.
— Если бы я только мог сам это объяснить. Скажу только, что лучше Аллену не продолжать наш род. Возможно я чересчур одержим этой идеей, и конечно же мне не под силу остановить свадьбу, но я обеспокоен очень многими серьезными вещами.
— Я бы очень хотел вам помочь, — порывисто сказал я. — Если есть хоть что-то, что я могу для вас сделать, знайте, что вам стоит только попросить меня об этом.
— Спасибо, Белл, я знаю. Но я не могу тебе всего рассказать. Может быть когда-нибудь и смогу, но сейчас — сожалею, ужасно сожалею.
Его снова охватила дрожь; он закрыл глаза руками, словно ограждая себя от какого-то ужасного зрелища.
— Никому ни слова о нашем разговоре, особенно это касается Аллена, — внезапно сказал он. Возможно, что однажды я попрошу тебя о помощи. И помни, Белл, что я тебе доверяю.
Он протянул мне руку, которую я тут же пожал. Через мгновение зашел дворецкий с лампами, и я воспользовался этим удобным случаем, чтобы удалиться в гостиную.
На следующий день прибыли Керзоны. Одного взгляда на Филлис хватило, чтобы понять, что она очаровательна. Высокая, хрупкая, с прямой и грациозной осанкой и красивым, несколько надменным, лицом. В спокойном состоянии она выглядела высокомерной, но когда начинала говорить, все лицо ее оживало, а доброта и харизма переливались через край. У нее был задорный смех, милая улыбка и тонкая, сочувственная душа. Я был уверен, что у этой девушки добрейшее сердце, и что выбор Аллена достоин восхищения.
Прошло несколько дней, наступил последний вечер перед моим отъездом обратно в Лондон. Мать Филлис недавно ушла спать, пожаловавшись на головную боль, и Аллен внезапно предложил нам втроем прогуляться под луной: ночь была великолепна.
Филлис радостно захохотала и мигом побежала в холл, чтобы накинуть на себя шаль.
— Аллен, — сказала она возлюбленному, поспешившему за ней, — мы с тобой пойдем впереди.
— Нет, юная леди, в таком случае я воспользуюсь привилегией пойти с вами первым, — сказал сэр Герни. Он тоже спустился в холл и ко всеобщему удивлению озвучил свое намерение прогуляться вместе с нами.
Филлис одарила пожилого человека немного удивленным взглядом, но тут же легонько взяла его под руку, кивнула с улыбкой стоящему позади возлюбленному, и они с сэром Генри стремительно ушли вперед. Мы с Алленом пошли сзади.
— И что же удумал мой отец? — сказал мне Аллен. — Он никогда не выходит на улицу ночью. Хотя в последнее время с ним не все в порядке. Порой мне кажется, что он изо дня в день становится все более странным.
— Уверен, с ним далеко не все в порядке, — ответил я.
Гуляли мы около получаса, а в дом вернулись по тропинке, ведущей к боковому входу. Филлис ждала нас в холле.
— Где мой отец? — подходя к ней, спросил Аллен.
— Он очень устал и ушел спать, — ответила она. — Доброй ночи, Аллен.
— Ты не пойдешь с нами в гостиную? — немного опешив спросил он.
— Нет, я тоже устала.
Она кивнула ему, не коснувшись его руки. Трудно было не заметить странное выражение ее глаз. Она убежала наверх.
Аллен был крайне удивлен ее поведением, но не стал ничего говорить. Смолчал и я.
На следующее утро во время завтрака мне сказали, что Керзоны уже уехали. Аллен был просто изумлен этим фактом, и как я заметил, сильно раздражен. Мы с ним завтракали вдвоем в старой библиотеке. Его отцу было слишком плохо, так что он к нам не спустился.
Через час я уже был на пути в Лондон. Многие вещи крутились у меня в голове, я переключался с мысли на мысль: Аллен и его помолвка, сэр Генри и старое родовое проклятие — все они потихоньку тонули в глубинах моего сознания.
Три месяца спустя, 7 января, меня глубоко опечалило объявление в «Таймс» о смерти сэра Генри Клинтона.
В течение этого периода я временами слышал от его сына, что отец быстро угасает. Он также упоминал дату своей свадьбы — 21 января, которая, в связи со сложившимися обстоятельствами, несомненно должна быть отложена. Мне было действительно очень жаль Аллена, и я сразу же написал ему длинное письмо с соболезнованиями.
На следующий день я получил от Аллена телеграмму, в которой он очень просил меня приехать к нему в Аббатство как можно скорее, потому что у него большие проблемы.
Я наскоро собрал немного вещей и в шесть вечера уже был в Аббатстве Клинтон. Атмосфера в доме стояла тихая и подавленная — похороны должны были состояться на следующий день. Клинтон вошел в холл и тепло взял меня под руку. Я сразу заметил, каким изнуренным и озабоченным выглядел мой товарищ.
— Очень здорово с твоей стороны, Белл, — сказал он. — Я выразить не могу как я благодарен тебе за то, что ты приехал. Ты единственный человек, который может мне помочь. Я знаю, что у тебя есть опыт в подобных делах. Пошли в библиотеку, я все тебе расскажу. Мы поужинаем одни, моя мама и девочки сегодня остались в своих квартирах.
Как только мы уселись, он сразу же приступил к своему рассказу.
— Сначала я должен рассказать тебе предысторию этого происшествия, — начал Аллен. — Помнишь как Филлис с матерью внезапно собрались и уехали когда ты здесь был в последний раз?
Я кивнул. Я очень хорошо это помнил.
— На следующее утро после твоего отъезда я получил длинное письмо от Филлис, — продолжил он. — В нем она рассказала мне о чрезвычайной просьбе к ней моего отца, которую он озвучил во время прогулки под луной — ни много ни мало он настойчиво попросил ее расторгнуть нашу помолвку. Филлис писала достаточно откровенно, как и всегда, убеждая меня в своей неизменной и вечной любви и преданности, но сказала также, что под гнетом сложившихся обстоятельств ей совершенно необходимо объясниться и проститься со мной. Переполненный практически неуправляемой яростью, я пошел к своему отцу в кабинет, положил письмо Филлис прямо перед ним и спросил, что все это значит. Он посмотрел на меня с неописуемым выражением из смеси усталости и пафоса.
— Да, мой мальчик, я сделал это, — сказал отец. — Филлис совершенно права. Я взял с нее слово что она расторгнет помолвку так настойчиво, как только может позволить себе старик.
— Но почему? — спросил я. — Зачем?
— Вот этого я не могу тебе сказать, — последовал ответ.
Я вышел из себя и сказал ему несколько слов, о которых сейчас очень жалею. Он мне даже не ответил. Когда я закончил говорить, он медленно произнес:
— Я прекрасно понимаю твои эмоции и не виню тебя, Аллен. Это естественная реакция нормального человека.
— Ты нанес мне тяжелую травму, — парировал я. — Что Филлис думает по этому поводу? Она уже никогда не станет прежней. Я должен увидеться с ней сегодня же.
Он не произнес больше ни слова, и я ушел. Меня не было дома около недели. Почти все это время ушло на то, чтобы убедить Филлис пересмотреть странную просьбу моего отца и расставить все по своим местам в точности, как было раньше.
После того, как я твердо убедился в восстановлении нашей помолвки и мы назначили дату свадьбы, я вернулся домой. По приезду я рассказал обо всем этом отцу.
— Твое право, — сказал он мне, сильно помрачнев. С того момента, хотя я смотрел за ним день и ночь не смыкая глаз и делал все, что только могут сделать любовь и нежность, его здоровье резко пошло на убыль, и с каждым днем все больше казалось, что он уже не придет в себя. Отец очень мало говорил, и каждый раз, когда мы оказывались наедине, кивал мне с выражением глубокой скорби на лице. А неделю назад он лег в кровать и больше не поднялся.
На этом моменте Аллен остановился.
— Теперь я перейду непосредственно к сегодняшним событиям, — сказал он. — Как ты можешь предположить, я был с отцом до самого конца. За несколько часов до своего ухода он позвал меня к себе и к моему глубочайшему удивлению снова завел разговор о моей помолвке. Даже сейчас, на последнем часу жизни, отец со всей серьезностью просил меня расторгнуть ее. Он сказал, что еще не поздно, и что ничто так не облегчит его душу перед смертью, как мое обещание на всю жизнь остаться одному. Конечно я попытался поднять ему настроение. Он взял меня за руку, посмотрел прямо в глаза с выражением, которое я никогда не забуду, и произнес: «Аллен, дай мне торжественную клятву, что ты никогда не женишься».
Конечно я не смог этого сделать, и отец сказал мне, что не сомневался в моей упертости и написал мне письмо. Я должен был найти его в сейфе и прочесть только после отцовской смерти. Я прочел его этим утром. Белл, это самое неожиданное развитие событий. И либо это целиком и полностью плод отцовского воображения (потому что ближе к концу рассудок его почти полностью иссяк), либо это есть на самом деле и это самое ужасное, о чем мне когда-либо доводилось слышать. Вот письмо, почитай сам.
Я взял лист бумаги из его рук и прочитал его содержимое, написанное дрожащей рукой практически неразборчивым почерком:
Мой дорогой сынок,
Если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет в живых. Последние шесть месяцев моей жизни были сущим адом. Весь ужас начался так. Ты прекрасно знаешь, насколько сильно я всегда интересовался семейной историей нашего дома. Последние годы своей жизни я провел, исследуя каждую деталь, каждый факт, связанные с этой темой. Я намеревался, только бы здоровье не подвело, опубликовать свои труды в солидном томе.
В тот самый вечер, к которому я подвожу разговор, я засиделся в своем кабинете с книгой, которую ты недавно показывал Беллу. В особенности мое внимание привлекло страшное проклятие, которое старый аббат наложил на нашу семью в конце XIV века. Я снова и снова перечитывал эти ужасные слова. Я знаю, что все описанное там было обнаружено, кроме того самого подвала с гробом. В какой-то момент я почувствовал сильную усталость и должно быть уснул. Я видел сон: кто-то зашел в мой кабинет, тронул меня за плечо и сказал: «Пойдем». Я посмотрел наверх: меня звала высокая фигура. Ее голос и внешность принадлежали моему покойному отцу. Во сне я тут же встал, хотя совсем не понимал, куда и зачем иду. Фигура шла впереди и повернула в холл. Я взял со стола свечку и ключи от часовн