но теперь там живут лишь провинциалки в коммуналках.
От Клизмы до имения было подать рукой, если не ногой.
Впереди показался ориентир — трубы местной атомной электростанции. Я был у цели, а именно, бывшей родовой вотчине Свидригайлово. Теперь это колхоз имени Чапаева. Черный передел!
На узкой околице нас взволнованно поджидали сельские патриархи — колхозный председатель, районный поп и директор приходской одиннадцатилетки.
Только их увидел, крикнул шутку:
— Заморский гость пришел семейное имение конфисковать!
Председатель, красивый крестьянин с иконописными ушами, вздрогнул при моих веселых словах. Поп и директор испуганно последовали его примеру.
Я объяснил, что забавляюсь за их счет.
— Как столбовой заграничный дворянин, что хочу, то и говорю.
Встречающие облегченно обмякли.
Будучи православным епископальцем по матери, подошел к косматой руке попа и крепко ее пожал.
— Привет, батенька. Благославляю вас и всю вашу паству.
Ко мне с земным поклоном, с музыкальным приветом приблизилась депутация деревенских жителей:
Поздравляем, поздравляем,
Счастья, радости желаем.
Поздравляет весь отряд
И все мальчики подряд.
По традиции, зародившейся еще в Московском царстве, мне поднесли хлеб-соль на деревянном блюдце. Я тряхнул беспутной головой и с аппетитом отведал фольклорное угощение. Чмокнул, сплюнул, дружески выругался — и отправился на мужицкий митинг, организованный в мою честь.
С шумом в сердце вошел в колхозный клуб и уселся у стола, покрытого зеленой тканью. Я сразу понял тайный смысл ее цвета: то был намек на батьку Махно, банды которого в былое время шалили вокруг да около. Память об анархисте еще жива в постсоветской глубинке!
Рядом со мной разместились патриархи плюс Варикозов. Глядь — весь зал полон народу. Пришли поглазеть на заезжего американского барина.
Ну, здравствуйте, мужики!
Сначала Варикозов представил меня, подробно рассказал о моих незасохших свидригайловских корнях, о моем житье-бытье за океаном, увлекательно описал мою научную и писательскую деятельность. Leben und Weben.[134] Из скромности не буду повторять его сладких слов. Скажу только, что пока он меня хвалил, я выкурил пять сигарет.
Наконец мой cicerone[135] замолк. В помещении воцарилась громовая тишина.
Я снял темные очки и обвел зал взглядом темно-синих глаз. Передо мной морщились сотни бледных, потертых лиц. Никто не знал, что ожидать от стройного мускулистого гостя из-за моря-океана.
Но я всегда аудиторию чую. Начал с того, что успокоил невольных хлебопашцев — землю отбирать не буду. Хотя в 1917 году их деды бесчинствовали будь здоров! Сожгли библиотеку, картинную галерею в туалет превратили, разгромили усадебный гараж. Было дворянское гнездо, а стал комбед. За это я и пожурил потомков кровавых революционеров. Тем более что в начале века мое семейство, которое очень любило Пушкина, заменило барщину легким оброком, следуя аграрной программе Евгения Онегина во второй главе романа. Крестьянская благодарность дорого стоила роду фон Хакенов, саркастически сказал я, но потом с улыбкой добавил: «Кто прошлое помянет, тому голову отрежем!»
Так я во всеуслышание рассуждал, давая волю острому языку. Преданные мужики хором отвечали: «Мы ваши, а земля наша». Одушевленный реакцией зала, показал пейзанам перст: «Усердно трудитесь на благо колхоза, а там видно будет». Мои слова дали надежду этим обездоленным людям, которые до моего приезда со страхом смотрели в капиталистическое будущее.
Говорил долго, но кратко. Мои слова падали в буколические уши, как капли дождя в омут пруда.
Наконец перешел к сути дела. «Кто виноват? Что делать? Как обустроить Россию?»
Хотя я литературный профессор, в ботанике знаю толк: у себя дома люблю в саду возиться. Кинул крестьянам мысль: пшеницу с нив выполоть и вместо нее посадить брюссельскую капусту. Да, этот овощ уродливой формы, но в нем много витаминов. Очень полезен для сварения желудка. Ассенизирует кишки. Его продажа новым русским даст большую прибыль. Обещал: «Все кулаками будете!»
Натруженные лица селян выражали глубокое внимание. Грамотные записывали мои слова в блокнот. А я продолжал ораторствовать, поясняя свои идеи прыткими примерами и памятными пословицами. Особенно уместно цитировал кусочки народной мудрости, когда перешел к вопросу об образовании: «Без науки сохнут руки», «Ум хорошо, а сто — кайф». Строго взглянув на директора школы, разинул рот: «К вам обращаюсь я, провинциальные педагоги. При Советах вы сеяли глупое, злое, преходящее. Теперь настали другие времена. Бронепоезд № 14–69 сошел с рельс. Цемент потрескался. Закаленная сталь заржавела. Поднятая целина упала. У настоящего человека выросли ноги. Каждый учитель может преподавать кто во что горазд».
Я уселся на моего интеллектуального конька-горбунка и воскликнул: «Сегодня без компьютера ни-ни!» Посоветовал деревенщине подключиться к Интернету. Мужики загудели. Я: «У меня компьютеры тоже сначала вызывали недоверие, но теперь я барабаню на них и дома, и в университете, и рассылаю e-mail'ы во все пять континентов». — «Мели, Емеля», — пробурчал кривой детина в первом ряду и высморкался в ладонь. Видимо, это был деревенский дурак, без которого ни один колхоз смеяться не может. Я не смутился репликой грубияна и пояснил свою мысль очередной поговоркой: «Трудно в бою — легко в строю». То была известная фраза Герхарда фон Хакена, сказанная им в разгар Аустерлицкого сражения.
Сияя сигаретой, ссумировал серию советов сельским слушателям: «Повинуйтесь начальникам, поставленным над вами, регулярно ходите в церковь, вкалывайте, как ослы, и тогда вашим трудодням придет конец».
В заключение помянул молодое поколение, про которого кинул клич: «Родители! Учите отпрыщей читать-писать ланкастерским методом! Да здравствует ликбез!»
Тут раздалась такая овация, что я временно оглох.
Директор поманил мальчика-с-пальчика, сидевшего на коленях у папы. Соломенные волосы, глаза-василиски… То был отличник деревни, который к моему визиту специально сочинил оду на демократические реформы, в стиле vox populi.[136]
Я очаровательно улыбнулся.
— Здравствуй, литературный человечек. Давай-валяй-читай для дорогого гостя.
Юный поэт побледнел от вдохновения и с чувством продекламировал восемь самобытных строк:
— Тятя, эвон что народу
Собралось у кабака.
Ждут каку-то все свободу.
Тять, а кто она така?
— Цыц, нишкни, пущай гуторят,
Наше дело сторона:
Как возьмут тебя да вспорют,
Так узнаешь, кто она!
Я хлопнул мини-Есенина по непокорным вихрам.
— Хорошо зубри и дальше! Если из тебя выйдет толк, дам тебе вольную. Привезу в Соединенные Штаты, устрою бесплатную стипендию. Будешь учиться в Мадисонском университете за счет американского налогоплательщика.
Действительно, стихи так мне понравились, что я тут же запомнил их наизусть. Плюс пока поэтик пищал на сцене, я занес трогательный текст в «Palm Pilot». Когда вернусь в Иллинойс, напечатаю его в журнале «Sintagmata Slavica» — будет научная публикация.
Затем в сопровождении патриархов проследовал на танцплощадь Пятидесятилетия Октября, где в честь меня устроили народное гулянье. Этот старинный ритуал был зрелищем, достойным кисти Венецианова.
Свидригайловцы разделились на гендер-группы и начали плясать. Под залихватский аккомпанемент фисгармошки девки хоровод водили, с музыкальными визгами вокруг меня вертелись. Их чистые, звонкие голоса заставили меня прослезиться:
У диктатора Сомосы
Нос не больше папиросы.
У диктатора Саддама
Нос побольше ятагана.
Девкам отвечали парни, стоявшие выпятив пах, как петухи:
Дай мне, дай мне, дай мне, дай —
А не хочешь, так продай!
Потом самодеятели и самодеятельницы исполнили народные танцы «казачок», «каннибальчик», «ковбойчик». Некоторые молодухи были очень пышные. Кровь с киселем! Я едва успевал глазами вращать, следя за их округлыми формами.
Меня завлекли плясать. Роланд Харингтон не упал лицом в грязь! Искусно гикая, весело выделывал пресложные па и пируэты. Пока пальцами щелкал, сапогами танцплощадь топтал, вспоминал сцены из русских романов, в которых герои охмуряют героинь на балах и балетах. По моим членам пробежало пламя литературных ассоциаций. Я почувствовал, как во мне начинает расти эйфория от дружеского дионисийского радения со смердами двадцать первого века.
— Ловко я ассимилируюсь в народной среде! — крикнул впопыхах Варикозову.
— Как Пушкин в Михайловском, — одобрительно отвечал приятель-писатель.
А музыка все усиливалась, а топот все возрастал, а экстаз все увеличивался. «¡Estoy bailando la rumba rusa!»[137] — гикнул я, чувствуя приближение климакса пляски. Зрители фанатически зааплодировали, ликуя от восторга барина. Прозвучал последний аккорд. Я закатил глаза, вытянулся, как стручок, — и осел на стул, который Варикозов и директор школы притащили из клуба Роланда радостного ради.
Одна из свидригайловок, румяная девица в модном кокотнике, принялась вертеться передо мной.
— Ты чья? — задорно спросил я.
— Колхозная, — ответила она и захихикала.
Только я привстал, чтобы начать флирт с хорошенькой колхозницей, как Варикозов некстати вмешался в наш разговор.
— Пора в гости идти, хозяева уже заждались, — пробурчал он, и я пошел восвояси — на ужин в дом председателя.
Но не тут-то было, чтобы светило ходило! Мое передвижение по главной магистрали Свидригайлова, которая обзывается улицей Коммунизма, превратилось в торжественную процессию. Варикозов с директором подхватили меня, как самого уважаемого человека, под обе руки и понесли в чистую половину села, где жила сельская элита.