Чрезмерное количество волнующих впечатлений скребло мое сердце, как кошки-мышки. «Все это могло бы принадлежать мне…», — подумал я и порывисто вздохнул.
Экскурсия подходила к концу. В вестибюле с рогатыми мордами Трупикова протянула мне сверток неизвестной формы и содержания.
— Профессор Харингтон… Роланд… Это для вас, — прошептала она.
Я протянул было руку к таинственному пакету, но кураторша схватила меня за пальцы.
— Умоляю вас, никому не говорите, что я дала вам эти материалы.
— Yes… oui… si…
Сверток был завернут во вчерашний номер «Вечерней Клизмы». Я заметил набранный жирными черными буквами заголовок: «В КОЛХОЗЕ ИМ. ЧАПАЕВА РОДИЛСЯ ТЕЛЕНОК С ЧЕЛОВЕЧЕСКИМ ЛИЦОМ». Это знамение моего приезда, решил я, и начал раздирать газету.
Гидка вздрогнула.
— Тут семейные бумаги, — прошептала она, косясь на настенные морды. — Я нашла их в кабинете под половицей, когда исследовала паркет, по которому когда-то ступала нога Вольдемара Конрадовича. Мне кажется, они должны принадлежать вам как потомку древнего рода фон Хакенов. Пусть они пополнят собой полки вашего архива в далекой Америке!
Лицо кураторши выразило спектр эмоций. То было и удовольствие от возможности сделать мне приятное, и грусть от неизбежности разлуки, и пиетет к двум столетиям свидригайловской истории, радостным результатом которых я являлся.
— Среди документов письма, написанные рукой адмирала Хакена. Все они, по-моему, на немецком. Сама я эти документы не читала, так как считала себя недостойной. Кроме того, иностранными языками я не владею.
Я поцеловал шершавую щеку.
— Чудесная Октябрина Тимофеевна! Благодарю вас за показ усадьбы и приусадебного участка. Россия переживает волнующее время. Кто знает, что за сюрпризы ждут ее в будущем. Возможно, когда-нибудь в стране наступит белый террор, и потомки ограбленных помещиков и предпринимателей, в том числе я, вновь обретут свои фамильные фортуны. Тогда ваша лояльность сохранит вас целой и невредимой от экспроприации экспроприаторов. А пока обещаю, что приглашу вас в Мадисонский университет прочитать лекцию, если позволит расписание.
Сунул пакет в карман и вышел на портик. «Запорожица» приветливо пердела перед усадьбой. Я влез в солнышко-машинку.
Потрясенная кураторша приблизила свое некрасивое, но доброе лицо к автомобильчику и обстоятельно заплакала. По ветровому стеклу медленно текла слеза зрелой женщины.
Варикозов выжал сцепление, ковырнул деревянным рычагом переключения передач. «Запорожица» пришла в движение. Постепенно набирая скорость, мы проехали мимо конюшен, где не один дореволюционный криминал-смерд, уличенный в браконьерстве или бракоделье, получал спинной урок честности перед бритьем в рекруты.
— Пора в гостиницу, — промолвил я. — Туда хочу, как перст в дыру.
Машинка запылила по улице Коммунизма, бибикая на возвращавшихся с вечерни прохожан, которые перебегали дорогу в неположенном месте. Крутанувшись по знакомой танцплощади, мы прокатились по околице, обогнули атомную электростанцию и выскочили на Клизменское шоссе.
Некоторое время мы ехали молча, каждый занятый своими мыслями. В моей голове теснились впечатления, озарения и смутные, но серьезные предчувствия, от которых сжималось сердце и хотелось смеяться.
— Мне кажется, имение приватизировать не стоит, — промолвил я. — Угодья весьма запущены. Мужики милы, но ленивы. Усадьба требует капиталистического ремонта. Итак. Реконструкция колхоза будет стоить мне всю годовую зарплату, а будущий доход сомнителен. Да и ситуация в стране вызывает у меня здоровый классовый страх.
Варикозов кивнул.
— Ныне многие наши соотечественники впали в апостазию и идут на компромисс с антинародным режимом. Но скоро грянет день, когда все, принявшие ИНН, будут горько об этом жалеть. Демократов в геену огненную!
— Ваша-наша нация долго терпит, но медленно выносит, — согласился я.
В кабинке «Запорожицы» наступило молчание, нарушаемое мычанием мотора да дребезжанием составных частей машинки.
Варикозов вновь подал голос.
— Роланд Роландович, как вы знаете, я член Центрального Вече Всероссийской партии монархистов (социалистов)…
— Нет такой партии.
— Наша программа простая. Первое. Немедленное введение самодержавной власти. Причем без всяких референдумов и плебисцитов, понимаешь. Второе. Восстановление крепостного права по всей территории Европейской России. У нас ведь такой народ, что без этого работать не будет.
— До Бога высоко, до царя далеко, — согласился я, не ведая, что вякаю.
— Развели, понимаешь… Шейпинги, фаст-фуды, скейты… Бардак, а не государство. Люди совесть потеряли. Я бы их всех расстрелял!
— Ой бой!
— Телевизионщики болтают, что при старой власти все было плохо. Оскал Гусинского! Конечно, коммунисты были строги, но иначе с нами нельзя. А теперь пьем химию, едим химию, дышим химией. Кругом одна синтетика, понимаешь. Какую страну погубили!
— Мать мою!
— Раньше как было? Чистота и порядок. Мылом улицы мыли. Сапоги языками вылизывали. Бабы блюли себя. Европа нас уважала.
— Тьфу тебе!
— Бог все видит и шельму метит!
— Страшный суд — веселый суд.
— Иосиф Виссарионович Сталин. Фигура, конечно, неоднозначная…
Ведя задушевные политические разговоры, мы и моргнуть не успели, как приехали в матушку-Москву.
Так закончилось мое явление народу.
Глава восьмая
Мне снится сон, в котором я предстаю в образе моего предка Вольдемара фон Хакена
Когда я страдал в супругах, меня часто посещали сны антиматримониального содержания: Адам не женится на Еве, Наполеон не женится на Марии-Луизе, Джон не женится на Йоко. Нежелание Сузан вкусно или даже вообще готовить привело к тому, что ночные сюжеты обрели кулинарно-террористическую окраску. Вот пример. Иван Грозный в приступе паранойи провозглашает диктатуру закона, передает бразды правления Боярской думе и эмигрирует в Лондон, где открывает русский ресторан «Аленушка». Малюта Скуратов работает у него шеф-поваром, Симеон Бекбулатович метрдотелем. Официанты-опричники. Как можно представить, меню там интересное! Несмотря на гастрономические курьезы, Вильям Шекспир, Филип Марлоу и сэр Уолтер Рейли часто приходят в «Аленушку» на ленч. Прочие посетители жалуются хозяину на дым от трубки последнего, но Иван Васильевич не сердится на знаменитого путешественника! Однажды бывший самодержец сервирует Биллу, Филу и Уолту особенно вкусный обед…
¡Ay que Linda![150]
Пятница. Теплый июльский вечер. Меня зовут Вольдемар Конрадович фон Хакен. Верхом на вороном жеребце я возвращаюсь в усадьбу, трубя в серебряный рожок à la Roland de la chanson.[151] Рядом бежит верный Люпус — вылитый Белый клык из ненаписанного романа неродившегося Джека Лондона. На дворе стоит 17…й год, на троне сидит Екатерина Великая, и у меня чудесное настроение. Еще бы нет! Охота удалась — мне на славу, соседям на зависть. С турецкого седла, снятого мною в одном сражении с турецкого паши, свисают туши птиц и животных, убитых напердюк моими меткими выстрелами. Вкусный уикендовский обед гарантирован! И неудивительно: я самый большой белый охотник Клизменского уезда и, как таковой, герой многих лесных и полевых приключений.
В прошлом году я спас деревню Свидригайлово, столицу моего имения, от стаи волков, на бесчинства которой жаловалась вся округа. Дело было так. Захар Семеныч, староста Свидригайлова и толстейший ее кулак, давно уже привлекал к себе внимание хвостатых хищников. Узнав от своей агентуры, что на днях мироед прибавил в весе еще на пуд, звери устроили налет на деревню. С диким — в буквальном смысле слова — воем ворвались они в мирное селение, пожирая все на своем пути. Однако налетчики не на того наткнулись, ибо в момент вероломного нападения я проводил инспекцию деревенских оранжерей.
При виде серых супостатов я гикнул от храбрости и весь распетушился. Юркнув на центральную плясплощадь деревни, собрал мужиков, вооружил их вилками и косичками и выстроил в каре. Пока шли военные приготовления, посоветовал старосте, дрожавшему где-то в тылу, спрятаться в сарай.
Затем зачитал сочиненный мною тут же на площади приказ по армии.
Милые чудо-батраки! Клизменский волк вам не товарищ! Колите врага полуплотонгами. Под предлогом увода раненых не расстраивать ряда!
Секунда-другая — и на другом конце плясплощади показались волчьи разъезды. За ними шла масса неприятельской армии. При виде бородатой военщины враги на минуту смешались, но предводительствовавший ими свирепый самец с белым шрамом через морду поднял хвост трубой и вызывающе взвыл.
То был сигнал к атаке!
Особенно жаркий бой разгорелся на юго-западном направлении, у сарая, полном Захаром Семенычем и эвакуированного домашнего скота. Туда рвался отборный отряд противника, привлеченный жалобным мычанием старосты. Но атака захлебнулась, остановленная героической ротой плугоносцев. Наступил кульминационный момент сражения. С криком «За Родину, за Хакена!» я повел крестьян в контрнаступление. Неприятельский фронт был прорван. Враг завилял вспять. Я пристрелил одну половину хищников, а после того, как остальные взвыли о пощаде, приручил другую.
Славная деревня Свидригайлово, этот бриллиант в короне моей фортуны, была освобождена от зверских оккупантов.
Народ вернулся к мирной жизни, осыпая меня благословениями. Захар Семеныч поправился еще на центнер. На плясплощади пейзане праздновали победу парадом плугоносцев. Вожак разбитой стаи, тот самый свирепый самец со шрамом, из пленника стал питомцем и искренне ко мне привязался. Теперь он всюду ходил со мной, хотя все также был готов сожрать любого встречного — что иногда и делал. Я назвал его «Люпус», от латинского Lupus.[152]
Через пару месяцев я совершил новый подвиг, одолев матерого вепря, на которого наткнулся, гуляя по главной просеке леса как раз в компании с Люпусом. Огромная свинская особь была разительно похожа на Германа Геринга восемнадцатого века и вела себя соответственно.