— Явился-таки наконец, — процедила она при виде переступающего порог папана. — Интересно, где это ты шлялся?
— Дорогая, у меня была встреча в Second Bank of Massachusetts…
— Тоже мне бизнесмен нашелся, — с презрением перебила его матушка. — Хоть бы любовницу завел себе, что ли, вместо того, чтобы ходить по чужим офисам и транжирить наследство Роланда.
Тут она ласково погладила меня по головке.
— Дорогая, я бы предпочел, чтобы ты воздержалась от обсуждения наших взрослых проблем перед мальчиком.
— Не смей отдавать мне приказы!
— Позволь поставить тебе на вид, что, возвышая голос, ты ранишь психику нашего ребенка, Роланда, которого в настоящий момент держишь за руку, — педантически произнес папан.
— Нашего ребенка, говоришь? О, слепец! Ты даже не понимаешь, как тебе повезло, что такая умница, такая красавица твой сын.
— Дорогая, я не понял твоей реплики.
— Он, видите ли, не понял! Сейчас объясню. Помнишь садовника Гастона на нашей вилле в Биаррице? Брутальный брюнет, атлет, мог бы в кино сниматься. Он всегда на меня смотрел определенным образом.
— Ты имеешь в виду небритого иностранца, который копался в наших цветочных клумбах? Дорогая, ты наверное шутишь: этот невежда едва мог два слова связать на своем собственном языке.
— Могу тебя уверить, что пленил он меня отнюдь не своим лексиконом.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Хочу сказать следующее. Летом 1960 года я начиталась Д. Г. Лоуренса, вышла в сад погулять — и, если бы не чистота моей души, сейчас перед тобой стоял бы маленький сюрприз. — Матушка снова погладила меня по головке.
Отец надел очки и приблизил сухощавое лицо ко мне.
— Могу сказать, что Роланд похож как на меня, так и на моего отца Роланда Герберта Спенсера Харингтона III, — заключил он.
— Ах ты американское чучело, — запела мать суровым сопрано, — ты никогда не слушаешь, что я тебе говорю. Так вот, запомни: Роланд весь в меня. Он вылитый фон Хакен. Как, кстати, и моя Пинелопи.
— Это что, еще одна инсинуация?
— Ага, испугался! Помнишь шофера Рене, который каждое утро возил меня в «Galeries Lafayette»? Шикарный шатен, спортсмен, мог бы в Олимпийских играх участвовать. Как он любил подсаживать меня в наш «Бентли»! Ты должен благодарить Бога, что у твоей жены есть нравственные принципы.
— Гм.
После этой беседы я возмужал. У меня открылись глаза на родительские сношения, на состояние семейных финансов. Теперь я понимал, почему антиквариат в замке исчезает, а прислуга редеет.
Но как верны самим себе бывают люди! Папан продолжал исповедовать правые взгляды даже после того, как потерял последний миллион и нам пришлось переехать в понурый пригородный дом, где соседом справа был адвокат, а слева — врач. Дом представлял собой кирпичный кубик. В нем было лишь две ванных комнаты! Однако, несмотря на жизнь в стесненных обстоятельствах, папан продолжал протестовать против Мартина Лютера Кинга, обзывать братьев Кеннеди коммунистами и вообще вовсю витийствовать, хотя большей частью наедине с собой. Он скончался от радости, когда в 1982 году курс нью-йоркской биржи достиг отметки 1000.
К тому времени родитель наверстал упущенное богатство благодаря мне. Расскажу как.
Честный контрабандист
Представьте себе мою грустную ситуацию на первом курсе. Все деньги папана шли на плату за обучение. Мне оставался лишь шиш на гашиш. И это в Гарварде! Мой врожденный аристократизм, который столь много для меня значил, не имел финансового обеспечения.
Вдобавок бывший семейный замок находился рядом с университетом. В нем теперь жили чужие миллионеры. Каждое утро идя на лекции, я видел на горизонте родной донжон, и у меня щемило в горле. Я страдал, подобно герою какого-нибудь античного эпоса.
Юноша, выросший в люксе,
он в бедности вдруг оказался.
Рваные джинсы на попе заплатой печальной сияли.
Часто ему вспоминались кареты, балы и приемы,
Острую чуял потребность он в деликатесах
заморских,
В шелке белья от Габбаны, в рубинах, брильянтах
и злате.
Чудные эти замашки, however,[47] он в прошлом
оставил.
Другой бы повесил нос или даже себя, но мне все было трын-трагедия. «Где бы заработать бабки? — гадал я. — Продать незрелую сестренку арабскому шейху? Самому вступить в брак, женившись на ряде богачек? Далеко рыскать за невестами не надо, the Seven Sisters are nearby.[48] Другой вариант — стать преступником. Но какого склада — костюмного или карманного, глумливого или гуманного?»
Однажды почти полуголодный я брел мимо студенческой столовой, когда на ум мне пришла идея.
Первое. В Америке кодеин считается наркотиком, а в Канаде нет. Второе. От Кембриджа до Квебека — все равно что через канаву скакануть. Я решил стать честным контрабандистом, как старый Джо Кеннеди, отец беспокойного президента. Махнул в Монреаль на машине (от счастливых дней детства у меня остался маленький «MG»). В обыкновенной канадской аптеке закупил на всю стипендию заветные таблетки. Отправил машину по почте домой, а сам перешел Ниагарский водопад через брод, время от времени ныряя на случай таможенной засады. Скоро я опять был на кампусе, мокрый, но радостный.
Мой мускулистый силуэт засиял в богатых районах Бостона. Стоя на углу одной из улиц Beacon Hill, я продавал целебное средство богатым матронам, которых мучила мигрень.
Матроны подплывали ко мне на «Кадиллаках» и «Линкольнах», качая больными головами.
— One bill for a dime bag![49] — шептал я во весь голос, размахивая полиэтиленовыми кульками с пилюлями.
Матроны весело протягивали мне новенькие купюры, выуженные ими у своих скучных супругов. Нередко они сажали меня в лимузины, чтобы я оказал им скорую помощь на дому, где фармацевтика уступала место фантасмагории.
Деньги посыпались на меня, как перхоть на плечи. Вскоре я создал подпольное акционерное общество закрытого типа. Послал дежурить по уличным углам вместо себя наймитов — членов ирландских и пуэрториканских молодежных банд, а сам лишь расслабленно лежал на кампусном газоне, закинув ногу за голову, и осуществлял общее руководство делом.
Проверь детально профинплан,
Дабы не встретился изъян!
Теперь я был состоятельным студентом и мог субсидировать мать, отца и сестренку. Они отряхнули с ног пыль среднеклассного пригорода и переехали в новый замок, еще более готический, чем прежний, где только и делали, что благодарили судьбу, приславшую им такого доходного сына и брата. А когда мой банковский счет распух, как беременная утроба, я ушел из аспиринового бизнеса и вложил выручку в ценные бумаги американского казначейства.
С тех пор для меня работа — это лишь хобби. Я профессорствую, ибо мне так приспичило. Хочу — тружусь, хочу — ленюсь. Барышей на барышень у меня всегда хватит!
Семидесятые годы были для меня временем офигенного физического и интеллектуального роста. Я стал гордостью Гарварда, творя из тела текст. Отрастил длинные, до я(год)иц волосы, украсил себя бусами любви и браслетами страсти, использовал косметику, хотя и по-мужски скупо. Моя фигура разнообразила собой гарвардский пейзаж, привлекая приветливое внимание девушек, пристальное — полиции.
В глазах однокашников я был похож на красивого, харизматичного Чарли Мэнсона.
— Are you in a band?[50] — спрашивали они, встречая меня в каком-нибудь кабаке или бардаке.
Передо мной открылась перспектива стать рок-звездой, но я продолжал чувствовать сильное влечение к матушке — русской литературе. Едва поступив в университет, выучил наизусть весь роман «Евгений Онегин» в английском переводе Набокова. Я мог часами читать мудреный вариант шедевра на студенческих вечеринках, что часами и делал.
От избытка молодецких сил начал заниматься боксом в суперсреднем весе. На мои поединки стекались спортофилки с глазами грешниц, срочно приходившие в волнение при виде чужой крови и моего пота.
— Roland, bumaye![51] — скандировали спортофилки, вдохновляя меня еще на один нокаут.
Опытные тренеры предлагали мне пойти в профессионалы, но я очаровательно отнекивался, ибо продолжал быть фанатиком вашей-нашей словесности. Ей я хотел посвятить все свое будущее профессорство. Кроме того, объяснял я, кодекс джентльменства диктует, что золотая кость дерется не за деньги, а бесплатно.
— Но вы могли бы тягаться с самим Мохаммедом Али! — твердили тренеры.
— Конечно, это так, но меня ждет иная слава, — отмахивался я.
Я получил диплом бакалавра 8 июня 1978 года — в день, вошедший в анналы русской литературы. В Гарвард приехал Солженицын, чтобы выступить перед нами с речью. Получилось так, что мне попалось место прямо напротив трибуны.
С самого начала между мной и писателем установился контакт. Когда Александр Исаевич сказал, что рад возможности приветствовать 327-й выпуск нашего университета, я зарукоплескал, да так громко, что он сделал паузу и внимательно посмотрел на меня. На всем протяжении речи я кивал, хмурился, вздыхал, прикрывал глаза, реагируя на его слова. Солженицын то и дело косился в мою сторону. Между нами шустрили флюиды. Чувствовалось, что мое присутствие в зале вдохновляет писателя. И действительно, гарвардская речь стала сенсацией года, а то и десятилетия!
Так началась моя флюидная связь с Александром Исаевичем.
Через месяц-другой я поступил в аспирантуру. Мой выбор пал на Колумбийский университет, который находится в центре Нью-Йорка. С тех пор как я там в детстве увидел «Rockettes», этот город был мне особенно мил. Кончил аспирантуру экстерном, ибо профессора защитывали мне год за три. Диссер был как бисер!