Ему было странно сознавать, насколько он изменился. Но изменения были необратимы. Это влекло за собою множество трудностей, бездну непонимания со стороны всех, кто его давно и хорошо знал. И почему-то князь совершенно этим не смущался и не страшился этого. Вообще ничего не страшился, как будто рядом с ним и вокруг него встала незримая, но всемогущая рать, способная сокрушить любого возможного врага.
— У всех ли так случается после крещения, отче? — спросил он потом у того самого монаха, что читал ему «Деяния апостолов».
— ТАК не у всех, — с той же доброй и ласковой улыбкой ответил на его вопрос грек.
— Наверное, только у очень больших грешников?
Но монах лишь покачал головой.
— Мы все грешны, сыне, а кто больше, кто меньше, неизвестно. Не на земле будут взвешены наши грехи. Думается мне, многогрешному, что полное чувство очищения Господь даёт тому, кому передаёт тяжесть своего Креста. Вместе с тяжестью грехов его не снести. Только не думай, будто стал безгрешен! Когда придёт твой срок, ты будешь ответствовать за всё, тобой совершённое. А до этого срока неси Крест и молись, чтоб сия ноша тебя не сокрушила!
Более всего Владимиру было странно, что теперь, когда он чувствовал себя едва ли не более здоровым, чем в семнадцать лет, он больше не желал женщин. Нет, он, как и прежде, видел их красоту, любовался ими, но похоть, ранее владевшая им, как трёхлетним жеребцом среди табуна, куда-то исчезла.
Он было испугался: а как же невеста-то? Свадьба? К тому времени у него росли уже сыновья и дочери[55], он не боялся остаться без продолжения рода, однако нельзя же жениться и не стать мужем своей жены?..
И вот царевна Анна приехала к нему.
До того Владимир не единожды слыхал об её удивительной красоте и ждал. Ждал, что испытает изумление, восхищение. Что-то подобное тому, далёкому и неповторимому чувству, которое он когда-то испытал, увидав Рогнеду. Царственная красота дочери Роговолда и по сей день волновала его память, бередила жестокую, так и не зажившую рану. Он помнил и тонкое, мраморно-белое лицо княжны, и черноту её бездонных глаз, и ночной шёлк распавшихся по обнажённой груди волос, и мраморное совершенство её тела... Ничего подобного в мире больше нет! Это тайное, но неотвязное убеждение мучило его все годы горячечной любви к Рогнеде и все годы охлаждения, когда страсть прошла, но заменить её в полной мере ничто уже не смогло.
И вот царьградская царевна вступила под полог его шатра, раскинутого в Корсуни, где князь Владимир её ожидал[56]. Вошла, откинула лёгкое покрывало, которым прикрывала лицо от зноя и пыли. Улыбнулась, когда он встал ей навстречу.
Владимир взглянул на неё и понял, что никогда прежде никого не любил. Всё, что было огненным вожделением, неистовой страстью, отчаянной и неотступной жаждой плоти, не имело ничего общего с тем, что открылось ему в то мгновение, когда он окунулся глазами в глаза стоявшей перед ним девушки.
Сразу он даже не понял, так ли она красива, как о ней говорили... Не очень высокая, тонкая в талии, с небольшой грудью и нежными плечами, проступившими сквозь тончайший шёлк платья. Лицо овальное, светло-смуглое, как абрикос. Тёмно-каштановые волосы над невысоким лбом. И очень синие, но при этом необычайно тёплые глаза. Глаза, которые глядели со вниманием и робостью.
Князь смотрел и не мог опомниться. Он понимал, он знал наверняка, что это — его женщина, женщина, данная Богом, чтобы именно с нею он искупил прежний разврат и блудодейство.
Знал и не смел подойти и прикоснуться к ней. Даже взять её за руку.
Наконец Анна, смешавшись и оробев под его пылающим взором, сама протянула к нему чуть дрожавшую ладонь и прошептала:
— Что же ты так смотришь на меня, великий князь? Неужели я совсем тебе не нравлюсь?
Уже потом, после венчания, она призналась, что в тот, первый миг мучилась одной лишь мыслью: «Если он вдруг меня не захочет, то что же мне делать? Христианка не может покончить с собой. Но и жить без него я теперь не смогу!»
Теперь, вот уже шесть лет, они жили счастливо. Анну не смущало и не тревожило, как некогда Рогнеду, то, что Владимир редко мог бывать дома, что пропадал в походах и занимался делами куда больше, чем любимой женой. Она не боялась, что у него есть или появятся другие женщины, потому что знала: не появятся. Между ними почти не было вопросов, и, встречаясь даже после долгой разлуки, они могли часами молчать, просто находясь рядом. Им было этого достаточно.
И очень скоро князь Владимир понял, что испытывает к Анне не менее жаркое влечение, не менее жадную страсть, чем к прежним своим наложницам и жёнам. Но если раньше эта страсть искала и до конца не находила утоления, то теперь Владимир обретал в объятиях жены успокоение и блаженство, с тем чтобы при следующей встрече возжелать её с тем же пылом и так же блаженствовать от близости с нею.
Анна очень красиво пела и хорошо играла на лютне, которую привезла с собой из Царьграда. Князь любил слушать её игру и пение, а потому княгиня могла взяться за лютню в любое время, даже глубокой ночью, когда все в тереме, кроме караульных, крепко спали. Впрочем, никто не бывал недоволен, услыхав прозрачные переливы струн и нежный голос княгини — всем нравилось, как она пела.
— Я разбудила тебя? — Анна повернула головку, покрывало с которой давно соскользнуло на плечи, и ласково поглядела в озабоченное лицо мужа. — Прости! Что же ты не велел мне перестать?
Владимир обнял её сзади и засмеялся, с наслаждением утонув лицом в рассыпанных по затылку жены каштановых кудрях.
— Я не спал. Лежал и слушал. Как называется эта песня? Та, что ты пела сейчас?
— «Святой источник». Ты ведь уже хорошо понимаешь по-гречески. Отчего же спрашиваешь?
— Я понимаю по-гречески. Просто хотел услышать название. Анна, скажи, ты видела того человека, что нынче приехал ко мне?
— Купца? — Она вывернулась и посмотрела снизу из-под его локтя, чтобы потом вновь ловким движением вдеть голову в кольцо его рук. — Да, видела, когда ты шёл по лестнице с ним и с Герхардом. — А что?
— Как думаешь, я не зря собираюсь ему довериться? Дать людей, снарядить ладью?
Княгиня ответила не раздумывая:
— Но ведь купца прислал Добрыня, а Добрыне ты веришь. Так отчего же сомневаешься?
Владимир поцеловал жену в макушку и, оторвавшись от неё, сел на край не расстеленной постели. В светлице княгини горели только лампадка под божницей и один небольшой терракотовый светильник, но ставни двух окошек были распахнуты, и лунный свет заливал серебром по-прежнему тонкую фигуру Анны, отставленный в сторону ткацкий станок с начатой работой, столик с кувшином и плошкой.
Анна отложила лютню на постель. Владимир взял жену за руку и принялся, как часто любил делать, играть её тонкими пальцами. Она тихо засмеялась — ей тоже нравилась эта игра.
— Я не сомневаюсь, — тихо проговорил князь. — Мне понравился этот ершистый торговец. Больше того, он понравился Герхарду, а уж мой воевода в людях не ошибается никогда — я много раз в этом убеждался.
— Тогда что же тебя мучает, любимый?
Князь взял и вторую руку Анны, сложил обе её руки вместе и ласково ткнулся в тёплые ладони лицом.
— Ну, ты-то, ты-то знаешь, что!
— Нет!
— Знаешь, знаешь... Всё тот же вопрос: могу ли я, смею ли отправить людей, возможно, на смерть? Стоят ли этого мои великие труды?
Княгиня мягко выдернула руки из его неплотно сжатых пальцев, охватила ладонями виски мужа, осторожно приподняла его голову так, чтобы его глаза оказались напротив её глаз.
— Разве то, что тобою делается, ты делаешь ради себя? — спросила женщина. — Разве ты когда-нибудь рвался к великим богатствам?
— К богатствам? — Казалось, он впервые задумался об этом. — Нет, пожалуй. К власти — да. Было. Но всего того, что я сейчас делаю, и того, что собираюсь сделать в будущем, без власти не добиться. Ты знаешь это. Да?
Анна тихо рассмеялась.
— Как же я могу не знать? Я — дочь императора и сестра императора.
— А я — сын рабыни. И князя. И в том, что моя судьба сложилась так, как она сложилась, многое — моя собственная заслуга. Другое дело, как всё это было добыто... Но раз Божья воля мне править на Руси, то на мне и великий долг. Это я понимал с самого начала. Задолго до того, как стал христианином. Я с самого начала жил только мыслью соединить Русь. Собрать разрозненные, воюющие меж собой уделы воедино, создать сильное царство. Как Византия. Как Германская империя. Да нет! Как была когда-то империя Рима. И людей объединить, чтоб не только языком были союзный но и мыслями, и деяниями, чтоб жили не каждый ради своего поля или леса, но всей большой Руси были хозяева и данники. И защитники.
Он умолк, переводя дыхание, с волнением глядя в синюю бездонность Анниных глаз и, как всегда, изумляясь, как это они, холодные цветом, умеют так согревать.
— И потому ты понял, — решилась заговорить княгиня, — что ради этого нужно дать всем русским единого Бога? Молясь разным богам, нельзя создать единое царство.
— Это я знал всегда, — ответил князь. — Я всегда хотел, чтобы над прочими богами для всех племён было вознесено одно божество и чтобы его чтили превыше всех. Я решил, что лучше всего для этого подходит Перун[57].
Анна смешно наморщила лоб, вспоминая.
— Перун — это... Нет, постой, постой, не подсказывай! Я ведь много читала и узнавала о ваших прежних богах,— мне было интересно, кому ты раньше молился. А! Перун — это как у нас был раньше бог Зевс. Он царствовал на Олимпе, владел громами и молниями, и у него была небесная колесница. Но, по-моему, на Руси Перун не был вознесён так высоко, как Зевс у греков.
— Ты права, — кивнул Владимир, — не был. Хотя по прежней нашей вере он и вправду умел метать молнии и владел колесницей, которую волшебные кони мчали по небу. Но больше, чем Перуну, молились другим богам, к примеру, Велесу