Герхард, развернувшись вполоборота, спустил тетиву лука, который невесть когда успел зарядить и натянуть. Раздался отчаянный вопль, потом короткий хрип, и всё смолкло.
— Туда, скорее! — Германец указал Луке и гребцам в сторону нибелунговой ладьи. — Быстро, не то ещё уползёт!
Судно рванулось вперёд, и, когда до драккара оставалась пара саженей, Герхард перепрыгнул с борта на борт. Прыгнув, он упал на одно колено, чтобы удержать равновесие, и больно ударился о груду золота.
— Ух, donner wetter![71] — выругался германец. — Твёрдые какие! Ну и где ты, пакостник?
Он пошарил, как всем показалось, в воздухе и вдруг, ухватив, поднял какой-то предмет — то был войлочный колпак, обшитый металлическими бляхами. Воздух у ног воина заколебался, и перед ним появилась скорченная на россыпи монет фигурка карлика. Из его горла торчала стрела.
— Наповал, — усмехнулся Герхард. — По голосу я так и понял, что он — коротышка. Да и предания нашего народа повествуют, будто нибелунги ростом нам по пояс. Это был страж ладьи. И было бы здорово, если б он оказался один, как наш морской змей.
— А куда ж этот бесёныш прятался? — спросил Лука, осторожно притыкая свою ладью борт о борт к драккару и завороженно глядя на золотые груды. — Ведь не видно его было... Да и ударил он меня здесь, на нашей ладье, как на ту попал-то? Там-то он тоже не показывался!
Вместо ответа Герхард надел колпак на себя и... исчез! Но путешественники не успели испытать потрясение. Германец тотчас возник перед ними снова и протянул колпак взобравшемуся на драккар Садко.
— Я и об этой штуке слыхал предания. А выходит, это правда. Шапка-невидимка нибелунгов. Возьми, Садок Елизарович, отдай потом князю. Она никому не приносила радости, но, может, Владимиру для чего-нибудь пригодится...
Садко повертел шапку в руках и осторожно заправил за пояс.
— Но если карлик был в этом, то как же ты в него попал?
И снова сверкнули белые зубы Герхарда.
— А зачем бы я приказал зажечь факелы? Свет-то тут и так есть, только непонятно, откуда он исходит. Словно бы отовсюду, потому мы и теней не отбрасывали. А вот при свете факелов маленький страж стал виден, вернее, не он, конечно, а его тень. Вон там она была, на той стене пещеры. И сразу стало понятно, что он — на золотой ладье. А уж рассчитать по тени, где стоит человек, который её отбросил, для опытного воина несложно.
Мёртвый карлик был горбат, с длинными-предлинными руками, которые и позволяли ему так лихо драться. Никто, правда, сразу не понял, каким чудом страж сумел ударить двоих на ладье, а потом тотчас оказаться на своём драккаре. Но эту хитрость быстро разгадал Садко: он приметил, что к подошвам толстых сапог карлика приделаны витые медные пружины.
— Скакал, что твоя блоха! — сердито бросил купец. — Росточком мал, весом лёгок, вот и махнул на полтора десятка саженей. Эти пружинки я тоже князю отвезу — вещица небесполезная, если наловчиться.
Герхард одобрительно кивнул, потом нагнулся и попробовал подцепить ладонью горсть золотых монет. Сверкающие кругляшки вроде бы поддались, но, едва германец поднял руку, тотчас соскользнули с ладони и покатились по груде сокровищ. Садко тоже взялся было за золото и, ухватив всего три-четыре монетки, крепко зажал их в кулаке. Бесполезно! Монеты просочились сквозь пальцы, будто были жидкими! Карлик сказал правду: отделить сокровища от ладьи было невозможно.
— Значит, надо её уводить отсюда! — не без досады воскликнул купец. — Эй, братцы, цепляй канаты к носу. Прямо под этой драконьей образиной и привязывайте. А потом все вместе наляжем-ка на вёсла!
Глава 6. Твари из тьмы
Потратив около получаса на совершенно бесполезные усилия, гребцы побросали вёсла. Ладья не то что не сдвигалась с места, она даже не пошевелилась, хотя тридцать могучих гребцов старались изо всех сил, так, что пот тёк с них ручьями. Вспотел, сев к веслу, даже Герхард, хотя до того Садко был уверен, что германец не потеет вообще никогда и ни при каких усилиях.
— Бесполезно! — воскликнул первым именно он.
И не потому, что больше всех устал. Просто раньше других произнёс то, что все и так уже поняли: слова проклятого карлика подтверждались — золота без ладьи было не вынести из грота, а саму ладью невозможно было отсюда увести.
— Ну что? — более для того, чтобы получить поддержку, нежели в надежде что-то изменить, спросил Садко, обращаясь ко всем одновременно. — Кличем Антипу со товарищи или сперва поглядим на ладейку снизу? Думается мне, лишних тридцать пар рук мало нам помогут...
— Тут хоть ещё сотню гребцов посади... — горестно согласился Лука Тимофеевич. — Как стоит, так стоять и будет, проклятая!
— Так она проклятая и есть, — скрипнул зубами Садко. — Проклятая то бишь. Знать бы, что её держит...
— Сидя в ладье, мы этого не узнаем, — покачал головой Герхард. — Надо нырять.
— Эй, вы там живы али как?!
Окликнувший их голос донёсся со стороны прохода, через который ладья проникла в грот, и все, невольно вздрогнув, посмотрели туда.
— Антипа Никанорыч! — ахнул Садко. — Ты что ж это? Пошто свою ладью оставил?
— Так надо ж мне было знать, что вы тут не сгинули все, — ответил бесстрашный новгородец, размашисто плывя к центру грота. — И дружина моя тревожится. Ну что тут у вас?
Ему в нескольких словах обсказали всё приключившееся и поведали о явившемся на пути княжеских посланников препятствии.
— Вот ведь нечистая сила! — не раз и не два прошептал себе под нос Антипа.
А потом вдруг вызвался:
— Так чего ж, братцы, нырну я под эту колдовскую посудину. Если там привязь какая, так ведь и отцепить можно...
Но Садко покачал головой.
— Была бы привязь, так ладейка хотя б дрогнула, когда мы её тащить пытались. Если только приделана намертво. Опять же, чем и к чему?
— Да ни к чему она не приделана, — возразил невозмутимый Герхард. — Когда мы сюда вплывали, ещё продолжался отлив. Если б драккар мёртво стоял на дне, он бы, когда отлив до конца дошёл, сильней бы виден стал, хоть на полвершка, да из воды бы вылез. А он, насколько торчал, настолько и торчит, я ту вон круглую заклёпку у него в боку нарочно приметил: она неровно села, шляпка чуть-чуть боком согнута. Бывает, как видно, и у колдуна молот в руке дрогнет да криво ударит! Сейчас, думаю, прилив начинается. И опять ничего с ладейкой не происходит. Значит, стоит-то она на воде. А что до того, нырять ли под неё, так, надо думать, придётся нырнуть. Но, уж точно, не в одиночку. Кому прикажешь, Садко?
Тот размышлял всего несколько мгновений.
— Нырну я вдвоём с Антипой. Герхард, на всякий случай ты за старшего.
— Понял, — кивнул германец. — Только я ещё вот что предлагаю. — Он протянул предводителю отцепленный от носа драккара тонкий канат. — И тебе, и Антипе надо по верёвке к ноге привязать. Если что-то или кто-то на вас нападёт, трижды дёрнешь, мы знать будем и на помощь придём. А дважды потянешь, просто вас за эти верёвки вытянем.
— Ладно, — согласился Садко. — Но только ты сам не ныряй. Не рискуй. И так вон Никанорыч приказ мой нарушил, от второй ладьи уплыл, без командира её оставил.
— Да я!.. — начал было, заливаясь густой краской, Антипа.
И пристыженно умолк.
— Не бойся, — усмехнулся Герхард. — Я же военный. И приказов не нарушаю никогда. Да и ныряю всё же хуже, чем вы оба, какой от меня прок?
— А за раненым-то давеча нырнул, — подал голос Лука Тимофеевич, усевшийся тем временем на одной из золотых груд и бесцельно тыкавший в неё мечом, отчего струйки монет, шурша, расползались в разные стороны.
— Ну, тогда больше некому было, — пояснил германец. — Никто ещё не отошёл после нападения змея. И не бросать же было раненого. Нет-нет, я останусь в ладье. Садок, не беспокойся.
Оба купца прочно укрепили верёвки, каждый на лодыжке левой ноги, и, перекрестившись, один за другим перекинулись через борт.
Садко с трёх лет умел плавать и нырять, поэтому для него не было ничего необычного в том, чтобы открыть под водой глаза, чего не умели даже некоторые из его гребцов. Он, правда, сомневался, проникает ли глубоко под воду неверный рассеянный свет, заполнивший грот, и увидят ли они с Антипой вообще что-нибудь. Поэтому был готов просто водить под днищем драккара руками да прихваченным с собой копьём (ещё и на случай нападения какой-нибудь подводной нечисти).
Свет под водой, однако, был. Ещё более слабый, чем наверху, он всё же позволял смутно различать и чёрное брюхо драккара над головой, и силуэт Антипы, погрузившегося одновременно с ним.
Оба проплыли под водой, один к носу, другой — к корме чужой ладьи, но не заметили ничего, что соединяло бы её с дном грота. Да и самого дна видно не было, казалось, он глубок, как колодец.
Садко, едва окунувшись, вдруг понял, что ему становится страшно. Необъяснимый одуряющий ужас проникал в его существо вместе с холодом мертвенно неподвижной воды. И то, что в ней ровно ничего не было, кажется, пугало ещё сильнее. Но так ли ничего? Всматриваясь, ныряльщик вдруг понял, что снизу, из бездонной глубины медленно поднимаются, приближаясь к ним, какие-то мутные тени. Они почти не двигались, просто всплывали, но это было, пожалуй, ещё страшнее.
Одновременно ему показалось, будто вокруг слышится, исходя со всех сторон сразу, словно разливаясь в неподвижной воде, какой-то глухой шелестящий шёпот. Слов нельзя было различить, да и были ли это слова? Десятки (или сотни?) едва слышных голосов одновременно повторяли что-то, что невозможно было понять. То ли они звали его неведомо куда, то ли грозили, то ли стенали о чём-то. В какой-то миг ныряльщику показалось, будто сквозь это неразборчивое шелестение пробивается чей-то ехидный смех, потом вдруг померещился плач. И эти бессвязные звуки надвигались, наплывали, одурманивая, оглушая сознание.
Прямо перед собой Садко увидел лицо оказавшегося рядом Антипы. Тот смотрел расширенными, вылезающими из орбит глазами, явно охваченный ещё большим ужасом, чем его товарищ.