Садко захотелось самому проверить правоту Герхарда, самому снести колдовской оберег золотого драккара. Но он понимал, что германец гораздо сильнее его. А надо было торопиться — лёгкое волнение воды возле стен грота ясно говорило о наступлении прилива. Ещё немного, и ладье будет не выплыть наружу, придётся ожидать, пока прилив пройдёт. А там ну как шторм?
Он молча протянул Герхарду топор. Тот замахнулся, и в этот момент со всех сторон, исходя будто бы от самих стен пещеры, послышалось шипение, кто-то взвизгивал и что-то злобно бормотал, кто-то верещал непонятные, но очевидные по смыслу проклятия.
Гребцы испуганно закрестились, однако Герхарда это только воодушевило.
— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа! — крикнул он и со всего размаха саданул по шее золотого чудища.
Раздался утробный звериный рёв, настолько явственный и страшный, что все, не исключая Садко, испытали отчаянное желание попрыгать с ладьи в воду и поскорее плыть к выходу из пещеры.
— Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его! — вновь закричал Герхард. — Садко! Давай, читай молитву до конца, не то я ещё что-нибудь напутаю! Я — тот ещё богослов...
— И да бежат от лица Его ненавидящие Его! — крестясь, продолжил Садко. — Яко исчезает дым, да исчезнут. Яко тает воск от лица огня, тако да погибнут бесы от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением и в веселии глаголящих: «Радуйся, о пречистый и животворящий Кресте Господень, прогоняяй[74] бесы силою на тебе пропятого Господа Нашего Иисуса Христа, во ад сошедшего и поправшего силу диавола, и даровавшего нам тебя, Кресте Свой Честный, на попрание всякого супостата! Аминь!
Покуда Садко читал молитву, Герхард успел нанести около десятка ударов, после каждого из которых раздавались вой и визг, неведомо откуда исходившие. Однако они делались всё тише и слабее. Смолкло и шипение. А с последним ударом топора, после которого золотой идол, надломившись, повис над водой, всем показалось, будто где-то, опять же неведомо где, звонко и ясно ударил колокол. Германец перевёл дыхание и что есть силы толкнул истукана. Тот отделился от носа драккара, плюхнулся в воду и потонул.
— Во как! — восхитился кормчий Лука. — Наши-то хотя бы плыли по Днепру, потому как деревянные, а этот тотчас и сгинул!
— К Кракену-Караракену поплыл! — посторгнулся один из дружинников. — Ну и что ж теперь?
— А теперь, — воскликнул Садко, — живо вяжем узлы на носу ладейки и за вёсла! Выведем ладью из пещеры сей, а там уж, покуда тащим до града Киева, все неустанно молитвы творить станем. Не то ведь ещё возьмёт да и потонет! Золотая ведь...
Он и сам потом не мог понять, почему сразу и безусловно уверился, что колдовская ладья стронется на сей раз с места. Но у него даже не возникло сомнений.
Вёсла ударили по воде, драккар дрогнул и... медленно, будто бы нехотя поплыл следом за ладьёй Садко.
Когда они выплывали из узкого прохода, всем пришлось низко пригибаться — прилив наступал, вода поднималась всё выше. А с возносившихся над драккаром золотых груд, которые стали цепляться за своды, соскользнули и покатились в воду десятки монет.
— Во! Теперь они и впрямь отделяются! — в восторге крикнул Лука.
Вороны на сей раз не нападали на путешественников. Они лишь носились с воплями и злобным граем над вершиной острова-горы, да некоторые из них проводили все три ладьи на сотню саженей, пока те отплывали.
«Штилле» всё так же царил над Нево-озером, и Садко воспользовался этим, остановив суда и велев пересыпать часть сокровищ в две русские ладьи, а потом хорошенько укрыть все сокровища старыми парусами и наставить поверх мешков и бочек.
Как ни странно, золотая ладья по-прежнему не собиралась тонуть, но гребцы уже не верили в её «послушание» и продолжали молиться.
В течение дня плыли спокойно, меняясь на вёслах и внимательно следя за драккаром. Ничего не происходило, и люди постепенно стали успокаиваться. Но, едва начало темнеть, всем снова сделалось не по себе. Вода озера непонятно от чего стала вдруг светиться, излучая бледное зеленоватое сияние, которое то ли исходило от невидимого дна, то ли испускалось некими существами, плававшими вокруг маленького каравана.
Садко уже случалось видеть свечение воды. Но это бывало в южных морях, и волны никогда ещё не светились так сильно. Ощущалось в воде и какое-то движение, хотя увидеть в ней что-либо было невозможно: странный свет почему-то делал озеро непрозрачным, словно заслоняя то, что в нём происходило.
— Гонятся они за нами, что ли? — шептал Лука Тимофеевич, в который раз осеняясь крестным знамением и тревожно оглядываясь вкруг себя. — Не могут отстать, бесы окаянные!
— Все молимся! — как можно твёрже напомнил Садко. — И гребём, гребём, братцы! Заночевать здесь негде — вблизи ни одного островка. Да и чем скорее окажемся около берегов, тем оно спокойней.
Гребцы и без его приказа трудились изо всех сил. Другое дело, что отдохнуть было невозможно, те из дружинников, кто не был на вёслах, всё равно не спали.
Свечение воды и непонятное движение вокруг плывущих ладей продолжалось, и некоторым стало уже казаться, будто из бездны вновь взвиваются то там, то здесь щупальца чудовищного Кракена с круглыми присосками или вдруг мелькает в волнах голова русалки с вьющимися среди пены струями светлых невесомых волос...
— Пугают,— проговорил, сохраняя или делая вид, что сохраняет невозмутимость, Герхард. — Не сделают они нам уже ничего. Просто злятся, что клад приходится отдать.
Однако на этот раз германец ошибся. Во всяком случае, силы, сторожившие и ныне уже почти упустившие заколдованное злато, сделали ещё одну попытку остановить дерзких похитителей.
Небо на востоке уже начало едва заметно светлеть, когда путешественники вновь услышали голоса озёрных тварей. Но теперь то был не полуразличимый шёпот, доносившийся из глубины. Над Нево-озером зазвенели тонкие трели, нежные, разливистые, по-соловьиному чистые. Их можно было бы принять за детские голоса, но они казались слишком сильны. Их звучало не меньше десятка. Они пели то ли на каком-то не известном никому из путешественников языке, то ли просто выпевали ничего не значащие звуки, однако в них была чёткая последовательность, они слагались в монотонную, но необычайно ласковую, неотвязно зовущую мелодию.
— Русалки поют, — прошептал Лука, невольно сильнее стискивая рулевое весло. — Говорят, хуже нет, чем их услыхать... Но зато как сладко-то!
Садко опомнился, когда понял, что обе ладьи, а с ними вместе и золотой драккар уходят со своего пути, разворачиваясь и следуя за зовом призрачных сладких голосов. Опьянённые, одурманенные ими люди перестали повторять слова молитв, зачарованно слушая песню и всматриваясь в постепенно светлеющий горизонт. Им хотелось увидеть тех, кто так нежно звал их к себе.
— Куда же мы плывём?! — выдохнул Садко. — Нам не туда плыть надо!
— Они заманивают нас! — в ухо ему проговорил сидевший рядом Герхард. — Боюсь, люди не смогут сейчас сосредоточиться на молитве, все устали, никто не спал. А эти голоса затуманивают сознание. Чувствуешь?
— Чувствую. Просто силы теряю. И в голове мрак какой-то. Что делать, а?
Германец вдруг с силой хлопнул купца по плечу.
— У тебя ведь есть против них оружие, Садко! Именно у тебя. Перепой их. Давай, берись за гусли!
Купец даже вздрогнул от неожиданности. А ведь и правда! Как же он позабыл-то? Ведь сам же слыхал или читал где-то сказку, в которой рассказывалось, как можно справиться с русалочьим пением.
Он вздохнул всей грудью, выплывая из одолевающего его дурмана, нашарил рядом гусли, вскинул их на грудь.
— Ну, ведьмищи озёрные, поглядим же, кто из нас лучше поёт!
Знакомый звон серебряных струн, разнёсшийся над светлеющей гладью озера, заставил дружинников очнуться. Они словно стали выныривать из мутного сна, поглотившего и уже почти погасившего их сознание. Когда же зазвучал голос Садко, в этот раз ещё более сильный и красивый, все вновь схватились за вёсла, которые успели побросать. Лука крутым движением руля стал разворачивать ладью в прежнем направлении.
— Ой, о чём грустишь ты, добрый молодец?
Ой, о чём, о чём ты призадумался?
Что повесил буйну ты головушку,
А в очах таишь слёзы горькие?
Не о красной ли горюешь девице?
Не о доброй ли своей красавице?
Не боишься ли ты, добрый молодец,
Что любовь её не крепка была?
— Не боюсь я того, други верные,
Что забудет меня красна девица,
Крепко верю я во любовь её
Да в святое её обещание!
Будет ждать меня красна девица,
Будет ждать меня душа-невестушка,
Не сменяет на другого молодца,
Не стряхнёт перстенёк с белой рученьки.
— Что ж тогда ты, молодец, кручинишься?
Не тоскуешь ли о доброй матушке?
Не она ль тебя ласкала-нянчила?
Не она ль тебя, милый, вырастила?
Может, думаешь, что умрёт она,
Не дождётся сыночка из дальних стран?
Что не встретит тебя, не возрадуется,
На пороге с тобой не обнимется?
— Не боюсь я того, други верные!
Не стара ещё моя матушка!
Ждёт-пождёт она, дожидается,
За сынка ежедневно молится!
Садко пел, и ею великолепный голос, разносясь над широченным пространством Нево-озера, постепенно занимал это пространство, подчинял его, заслоняя и подавляя сладкие звуки русалочьих рулад. Вот уже и вовсе не стало слышно их пения. Или, может, они умолкли, поняв, что их чаровство уже не действует, и сами желая послушать неведомого им прекрасного певца. А Садко пел, не отрывая пальце