— Что-то ты сочиняешь, подруга.
— Да вот те святой знак! У хозяйки спроси — она сама видала. В небе, говорит, тучи скрутились, ветрила поднялся — на ногах не устоять. На всех столбняк нашел, а колдун завыл волком, закудахтал кочетом, змеюкой зашипел — проклятье, значит, читает. И с каждым словом изо рта у него дым выходит и жабы выпрыгивают. Так бы и проклял и принцессу злонравную, и короля старого, и принца молодого, и всех Моранов до тридесятого колена…
Она сделала паузу, за время которой я успела подумать — надо же, какая кроха и какое несусветное трепло!
— Тока Боженька не допустил непотребства. Жаба у колдуна поперек глотки стала. Поперхнулся колдун жабой, оземь упал, и давай хрипеть да корчится. Ну, тут к нему уже рыцари королевские подбежали, зарубили поганого. А лорда деньговского с позором выгнали. Во какие дела! А еще что было… — девчонка споро скатала кукушоночий тюфяк, поставила его стоймя и присела сверху. — Приезжал к его Преосвященству Илару высокий чин аж из Южных Уст, от тамошнего епископа. Как на принцессу глянул — сразу сказал, мол бесы в ей сидят, от того она негодная такая. Отчитывал ее в храме трое суток, бесов изгонял. Сам с лица спал, оченьки с недосыпу как у совы, а принцесса — как с гуся вода: плюнула чину на туфлю и в загул пошла. Советовал королю чин этот сестру в паломничество отправить, к Техадскому Старцу, к мощам святого Вильдана, в Эрмиту Дальнюю, а то и к самому примасу. Да поди ж ее уговори! А силком ее везти сам король, добрая душа, не велит. Жалеет сестрицу-то. А чего тут жалеть? Дурь-то, как известно, дубьем выбивают, а не уговорами уговаривают. От уговоров дурь еще дурее делается. Ой, побегу я! Заболталась совсем. Так ты того, госпожа хорошая, от принцессы-то подале держись. Что ей забава — людям горе и ущерб. Себе дороже, госпожа.
Да уж. Выходит, мы вчера еще легко отделались…
Девочка ушла, а я спустилась вниз в поисках какой-нибудь еды. Зальчик оказался совершенно безлюден, если не считать одинокого посетителя, сидящего на лавке у пустого и темного очага. Я заглянула на кухню, где получила кружку молока, кусок хлеба и совет дождаться обеда, который уже начали готовить. Вернувшись в зал, я выбрала себе место у окна. Судя по теням на улице, до полудня оставалось не так уж и много.
— Не позволит ли добрая госпожа составить ей компанию?
Единственный в зале посетитель неслышно приблизился и теперь стоял передо мной с глиняной кружкой в руке. Я не сразу узнала его в новом чистом шерстяном плаще поверх новой же чистой рубахи. Пегие, свисающие жидкими косицами волосы носили следы парикмахерских усилий, в большинстве своем безуспешных.
— А, Пепел. Что же ты сапоги себе не купил?
Он поджал пальцы ног. Потоптался неловко, не дождавшись приглашения сел на табурет и попытался закопать босые ступни поглубже в солому.
— Добрый день, прекрасная госпожа. Рад нашей встрече. Вчера я не успел поблагодарить тебя за столь щедрое вознаграждение моего скромного искусства.
— Не стоит благодарности, — буркнула я не слишком приветливо.
Он что, решил выклянчить у меня еще пару-тройку золотых? Шиш получит. Я, конечно, люблю хорошие песни, но содержать какого-то замухрышку не собираюсь. Пусть продает свое искусство кому-нибудь другому.
— Чудесный денек, не правда ли?
Я поморщилась.
— У госпожи плохое настроение? — Я молчала. — Не я ли тому причиной?
Мне стало совестно. Чего, действительно, окрысилась? Он подошел, поприветствовал, поблагодарил вежливо, денег не канючил… будет канючить, тогда и рявкну, а сейчас-то чего?..
— Да нет, Пепел. Я просто немного голодна, потому что завтрак проспала.
Он тут же улыбнулся, сверкнув дыркой во рту. У него было бледное истрепанное лицо пьяницы, с рыхлой серой кожей, с воспаленными ноздрями и красными веками. Черты же этого лица, если внимательно приглядеться, оказались вовсе не простецкими. Похоже, он знал времена получше нынешних. Похоже, он или чей-нибудь бастард, или настоящий нобиль, хоть и опустившийся.
— Здесь готовят прекрасного гуся с капустой, — певец принюхался. — М-м! Я чувствую соответствующие колебания эфира. Тебе, добрая госпожа, в самом деле следует дождаться обеда, как, я слышал, рекомендовала хозяйка.
— Не знаю. Мне в полдень придется уйти.
— Неужели? И куда же моя госпожа пойдет в полдень по самой жаре?
— Какое тебе до этого дело, Пепел?
Он смешался. Отпрянул, и мне опять стало не по себе. В его присутствии я ощущала какое-то напряжение. Он не был мне симпатичен. Я ждала от него подвоха. Не знаю, почему. Я сама, своими руками, выдала ему золотой и теперь расплачивалась за собственную щедрость.
Он пошаркал по столу пустой кружкой.
— Прошу прощения, госпожа. Действительно, никакого дела…
Я попыталась загладить резкость:
— А почему ты поешь без сопровождения, Пепел? У тебя не было денег чтобы купить какой-нибудь музыкальный инструмент?
— Во-первых, с сопровождением, — сказал он, не поднимая глаз от кружки. — Это особая школа пения, называемая "сухая ветка". Ты, госпожа моя, заметила наверное ореховый прут у меня в руке? Им вышивается основной узор ритма, им метятся на земле мелодические вариации и расставляются ритмические акценты. Сухая ветка — единственное оружие для борьбы с песней. Певец сражается со своей песней, как с неким могущественным духом, коим одержим. А во вторых… во-вторых мне однажды пришлось дать слово, что я не буду играть ни на одном из музыкальных инструментов, до тех пор, пока… пока не произойдет некое событие.
— И что это за событие?
— Прошу прощения, госпожа моя, но я не могу тебе об этом рассказать, — он поднял на меня глаза и улыбнулся, не размыкая губ. — Хотя, видит небо, я хотел бы это сделать.
Квиты. Но я отметила, что он не стал мелко мстить и грубо ставить меня на место: мол, что тебе за дело? Черт, лучше бы он сказал какую-нибудь гадость, и все стало бы намного проще.
Мы помолчали, разглядывая друг друга. Глаза у Пепла были серые, с карими крапинками, а на радужке правого красовалось большое рыжее пятно. Белки имели желтоватый оттенок, подсказывающий, что у хозяина неприятности с печенью. Пепел вдруг покачал головой и отвернулся.
— Я не буду просить у тебя денег, госпожа, — тихо проговорил он, и я вздрогнула. — Не бойся.
— Я… не боюсь.
— Боишься. Вы все боитесь быть слишком щедрыми, слишком добрыми. Боитесь покормить бездомного пса, потому что он увяжется за вами и его придется бить, чтобы отстал. Я умею укрощать надежды, госпожа моя. И умею быть признательным за любое благо, будь то погожее утро, золотая монета в пыли или твоя, госпожа, улыбка. Я приму это с радостью, скажу спасибо и не потребую большего.
— Да ты философ, Пепел.
— Нет, — сказал он, — я поэт. Артист. И, похоже, аскетических форм. Но это не потому, что я не люблю роскоши. Просто… так получается…
— Откуда ты, Пепел?
— О! Издалека. У меня нет дома. Я брожу повсюду. А ты тоже не отсюда, госпожа моя.
Это было утверждение и я кивнула. Путешественника не обманешь.
— Я тоже издалека. Но теперь буду жить здесь, в Амалере.
— И я решил здесь пока остаться. Хороший город.
— Хороший. А скажи… — я немного замялась, — скажи, пение на улицах действительно может тебя прокормить?
Пепел чуть отодвинулся от стола вместе с табуретом, положил пальцы на край столешницы.
— Не знаю, — сказал он беспечно. — Надеюсь. Пока все было почти удачно. — Он снова продемонстрировал щербатую улыбку. — Вот, приоделся даже.
— Осень на носу.
— Может, мне повезет до холодов.
Он еще раз улыбнулся, ритмично застучал пальцами по столешнице, прикрыл глаза, выпрямился:
— Горстка битого стекла
Или — выходка природы,
Та, что в сумерках породы
Гранью неба расцвела?..
Словно вырвал из затылка
Боли ржавую иглу —
Руку в красном,
Позабыл как
Оказался на полу.
Пыль алмазная в углу и…
Разбитая бутылка…
Он оборвал себя, прикусив губу и хмурясь. Тонкие пальцы продолжали выстукивать неровный ритм.
Меня опять передернуло от его голоса. Самый звук его, шершавый, ломкий как сухая трава, отдающий дымом и старой гарью, со множеством изломов, зазубрин и заусенцев расцарапал мне слух. У меня запершило в горле, словно я вдохнула эту самую алмазную пыль. Я поспешно проглотила остатки молока.
Далеко, на стенах Бронзового замка ударил колокол. Третья четверть пошла. Полдень.
Я подумала о Амаргине, и о том, как буду выкручиваться, когда он обнаружит, что в гроте побывал чужак. Я не сомневалась, что он это обнаружит. Главная загвоздка — убедить его в необходимости моего союзника в городе. Однако, слышала я такую поговорку: то, что знают двое (то есть, мы с Амаргином) — тайна, а то, что знают трое — знают все на свете. Но мне ведь нужен кто-то, кому я могу довериться!
А почему не грим, вдруг пришла в голову мысль. Почему не грим? Разве не для этого Амаргин нас познакомил?
Ох, предчувствую, отберет он у меня свирельку…
Я протерла глаза и села. Ирисов плащ подо мною свалялся и был замусорен песком и палой листвой. Сквозь свисающие каскадом ивовые ветви просвечивала вода, ровного, бесплотно-серебряного цвета, сплошь изузоренная звездами водяных лилий и желтым крапом кувшинок. Вокруг стеной стояла трава. Ко мне, в сумерки живого шатра, заглядывали таволга и водосбор. Воздух, неистово свежий, до предела насыщенный запахом воды и водных растений переполнял легкие. Я вздохнула поглубже — и захлебнулась. Меня не хватало чтобы полностью воспринять этот букет.
За спиной, на берегу, слышались голоса.
— Почему? — голос Ириса, тихий и летящий, словно шелест листвы. — Ты знаешь сам, я не могу, не умею этого делать. Я не делал этого никогда. Если это сделал кто-то иной, то я его не видел, и ничего о нем мне не и