Впереди узкая лента дороги пряталась под плотно сдвинутыми вечерним сумраком стволами деревьев. Падь задёрнуло плотным туманом, и казалось, из самой глубины его, как только повернули за утёс, вырвался и повис в воздухе чёткий и дробный топот.
— Навершной катит! — заметил Кирьян, подбирая вожжи.
— Кого Бог несёт? — подозрительно поджал губы рассыльный. — Казаки в одиночку не ездят.
— Место глухое! — поддержал кучер.
Карновский молча расстегнул свой балахон и переложил в наружный карман браунинг.
— В случае чего, ваше превосходительство, вы мне двустволочку вашу передайте! — преважно сказал Тимофей. — У кучера руки заняты.
— Пустяки! — возразил Карновский. — Наверное, с приисков либо на телеграф… От города отъехать не успели.
— В прошлом году у самой заставы слепые артельщика зарезали, — прошамкал Тимофей. — Однако Бог милостив.
Кирьян осадил лошадей, и почти в ту же минуту у самой дуги вынырнула из тумана высоко задранная горбоносая голова серого маштака.
— Егорка?! — удивлённо окликнул Кирьян.
Скуластый приземистый малый, в верблюжьем бешмете и сбитой на затылок старой мерлушковой шапке, сразу осадил маштака на задние ноги, сунулся с разгона носом в гриву и, комочком слетевши с седла, бросился к тарантасу.
— Нашего барина… везёте? — испуганно прохрипел скуластый курьер.
— Знамо, нашего, протри шары… Ай с утра спятил?
Малый торопливо расстегнул бешмет, вытащил серый измятый конверт с подмокшим от пота адресом и протянул Карновскому:
— Ваше превосходительство, господин дилехтор! Вам приказано представить. Пётр Петрович, доверенный ваш, отправил. Лошадь, говорит, загони, а чтобы нынче до вечера письмо у барина было.
— Однако что такое стряслось? — тревожно шамкал с козёл старик рассыльный. — Ты толком-то барину расскажи, чалдон заимочный!
Карновский быстро распечатал конверт. Брови его внезапно поднялись так высоко, что пенсне соскользнуло с носа. Он быстро надел его снова и впился в письмо глазами. Страшная бледность покрыла его лицо. Видно было, как дрожала рука.
— Святители-батюшки! — испуганно прошептал Тимофей.
Карновский оторвался наконец от письма. Всё ещё бледный, он молча поднял голову и уставился широко раскрытыми глазами куда-то вперёд, поверх голов тяжело молчавших людей. Глухо брякали бубенцы на ошейнике переступавшей с ноги на ногу пристяжной. Высоко в воздухе, в той стороне, где в тайге пряталось озеро, висели звенящие нежные звуки: должно быть, летела стайка больших куликов.
Карновский взглянул на Тимофея и сказал спокойным и тихим голосом, под которым наблюдательному человеку легко было бы угадать целую бурю, закипевшую внезапно в душе дельца:
— Тимофей! Ты верхом ездить не разучился?
— Никак нет! — ответил рассыльный, с удивлением улавливая в голосе барина радостные ноты.
— Егор! Переседлай правую пристяжную своим седлом! — обратился Карновский к нарочному.
Тот бросился тотчас отвязывать постромки. Служащие знали, что директор не любил повторять своих приказаний.
Карновский, не обращая больше внимания на своих спутников, достал из-под сиденья тарантаса изящный кожаный, усыпанный монограммами портфель и достал оттуда чистый лист и дорожную чернильницу.
Обмакнув перо, он принялся что-то быстро писать, время от времени заглядывая в письмо, переданное нарочным.
Наскоро пробежав глазами написанное, он порылся в одном из кошелёчков портфеля и тщательно наклеил в заголовке письма две зелёные гербовые марки.
— Готов, Тимофей?
Рассыльный, покряхтывая, слез с козёл, подошёл к засёдланной пристяжной, подтянул подпруги, потряс зачем-то лошадь за гриву и, нащупавши стремя, быстрым, упругим движением, какого трудно было ждать от его старого тела, вскочил в седло.
— Егор! Ты проводишь Тимофея, — обратился Карновский к нарочному, заклеив конверт и надписав адрес. — Возьми у Кирьяна попону вместо седла… А ты, Тимофей, передай пакет горному исправнику. И обязательно под расписку… заезжай прежде в банк и возьми разносную книгу. Ни в какие разговоры не вступай. Понимаешь?.. «Не могу знать» — и больше ни слова. Спросят, где барин, отвечай: «Отдали мне пакет и уехали экстренно к себе на заимку…» Я вернусь завтра… Ну, с Богом! Ах да! Постойте-ка!
Карновский вытащил бумажник, порылся в одном из отделений и протянул Егору новенькую двадцатипятирублёвую бумажку:
— Получи… За быструю доставку.
Он улыбнулся на счастливую растерянную физиономию Егора и легонько толкнул в спину кучера.
— Кирьян! Ходу вовсю!.. Через сорок минут чтоб быть на заимке!
II
Полтора года назад, в то время когда в одной из столичных газет проскользнула заметка по поводу проекта соединения северных бассейнов с великой сибирской магистралью при помощи железнодорожной ветки, Карновский, сразу понявший и оценивший робко намеченную заметкой задачу, поспешил приобрести десятин полтораста, узкой полосой протянувшихся вдоль берега реки в восемнадцати вёрстах от города.
Изучивший уезд ещё в качестве члена заводской комиссии, он отлично знал, что приобретённый им участок, на протяжении, по крайней мере, трёх вёрст, единственное место, где будущая ветка может перевалить хребет.
Он лично поехал в Петербург, развил и поддержал высказанный газетой проект, сумел заинтересовать в успехе его нужных людей. Не остановился даже перед тем, чтобы поддержать начатую кампанию несколькими десятками тысяч «из своих личных средств», как он заявил в Петербурге.
Дома он ограничился пока постройкой небольшой заимки у самого перевала.
Дельцам, осаждавшим его вопросами, с какой стати он вздумал связать себя недвижимостью в глухой части уезда, Карновский ссылался на свою любовь к сельскому хозяйству, на то, что он-де природный помещик, насчитывающий целое поколение предков, прочно сидевших на земле, и так далее.
Ссылаться на это было тем легче, что Карновский на самом деле любил природу, и лучшим успокоением в тяжёлые рискованные минуты было для него «залиться», как он выражался, к себе на заимку дня на два, на три и прошататься всё это время с ружьём и собакой по тайге, рассеянно жуя потухшую сигару и прислушиваясь к торопливову шёпоту осин и мягкому, вдумчивому разговору сосен. В город он возвращался из этих поездок обыкновенно с пустыми руками, но обновлёнными свежими нервами и просветлённой мыслью.
Для виду он командировал в купленную лесную дачу таксатора. На самой заимке построил «контору», заменявшую ему охотничий домик, и во главе «имения» поставил своего старинного знакомого, шестидесятилетнего Петра Петровича Звягинцева, высланного в город из Петербурга ещё в восьмидесятых годах по политическому делу.
У этого Петра Петровича Карновский в своё время учился грамоте, поверял ему свои сердечные тайны, будучи гимназистом, а позднее советовался с ним и в делах. И Звягинцев, покачивая седой курчавой головой, блестя умными, красивыми, несмотря на старость, глазами, задумчиво выпускал:
— Смело!.. Очень смело! Даже… более, чем очень смело. А впрочем, валяй! Жизнь, голубчик мой, до того тускла и бесцветна, что яркий крах талантливого дельца я предпочту нашему серенькому благополучию. Валяй, Вячеслав! У тебя есть глаз и… обоняние!..
И, надо отдать справедливость, ни глаз, ни «обоняние» до сих пор ни разу не изменили их владельцу.
За управление участком Звягинцев взялся с удовольствием. Обзавёлся парой крепких сибирских иноходцев, полным хозяйством и жил настоящим помещиком, сам отчисляя себе своё жалованье, семьдесят рублей в месяц из платы за аренду покосов, и неукоснительно представляя Карновскому тщательно разграфленные ежемесячные отчёты с выведенной внизу старческим почерком подписью: «Бывший студент Пётр Звягинцев».
Патрона своего Пётр Петрович сегодня так рано, очевидно, не ждал, и, когда разогнавшаяся под изволок пара вынесла тарантас на широкую просеку, контора и управительский флигель, наглухо запертые, тускло мерцали тёмными окнами.
Кирьяну добрых десять минут пришлось стучать кнутовищем в стёкла и двери, пока в заднем окне флигеля забрезжил свет.
— Кого Бог принёс?! — прошамкал за дверью заспанный старческий голос:
— Барина привёз, Пётр Петрович! — отозвался кучер.
— А?! Это ты, Кирьян?.. Кого ты привёз?
— Барина, Пётр Петрович, барина. Отмыкайте скорей!
— Сейчас отомкну. Засов-то забух. Сейчас!.. Чтой-то вы больно рано! Я Егорку двух часов нет как послал.
— Мы его по дороге встретили.
— Здравствуй, Пётр Петрович! — поздоровался Карновский, быстрыми шагами подходя к крыльцу своего охотничьего дома с саквояжем и ружейным ящиком.
— Здравствуй, голубчик, здравствуй! Эк-ка засов-то, чтоб ему провалиться!.. Ну, слава Богу!
На пороге показалась, словно привидение, вся в белом, высокая, сгорбленная фигура старика в нижнем бельё, с тяжёлым носатым маузером в правой руке.
— Скоро, скоро обернулся! — одобрил Звягинцев, расцеловавшись с хозяином. — Ну да ты у меня всегда там, где тебя нужно!
— А ты сегодня на военном положении?
— Что ж, братец, поделаешь? Егорку за вами услал. Терентий на Михайлову заимку с обеда ушёл, за сено с чалдона получить… Осторожность не мешает.
— А те, про кого ты писал?
— Я их в конторе положил. Всё-таки спокойней. Хоть и знакомый народ, а с кем греха не бывает. Бес-то ведь силён.
— Сколько их?
— Двое. Николай, рыжий, ты его знаешь. А другой Мишка. Он из заводских… Что ж ты не раздеваешься? Я тебе постель у себя в кабинете приготовил.
— Спасибо, голубчик. Спать теперь некогда. Утром надо назад поспеть, а к четырём часам уж на станцию… Кирьян! Лошадей не распрягай. Протри им ноздри сырой тряпкой да привяжи хорошенько… Серый дома?
— Дома. Где ж ему быть?
— Запряги-ка его в дрожки, Кирьян!.. А теперь как бы мне твоих приятелей повидеть, Пётр Петрович?
— Они в кухне, в конторе. Спят, должно быть. Я сейчас позову.
— Ну вот ещё, стоит ли? Идём сами к ним.