Дважды Осташа прокатился от Бисера до Кусьи и решил, что после третьей ходки не вернется, а пойдет дальше, домой. Дядя Федот поломал-поломал Осташу и отступился. Обещал, что плату выдаст в Кусье тетка Алена, которая за какой-то своей надобностью тоже отправлялась на завод.
Никакой женой тетка Алена дяде Федоту не была – просто полюбовницей. Семью свою дядя Федот держал в Рассольной. Тетке Алене было лет сорок, но последний десяток ее обошел стороной. Рослая и стройная, с высокой грудью, не потускневшая ласковыми глазами, тетка Алена и прочих мужиков заводила на греховные помыслы. Что-то манящее было в ее чистом и улыбчивом лице. На какую-то беззлобную, спокойную, мягкую доступность словно намекала золотая прядь, упавшая на бровь из-под края платка. Но подступаться к тетке Алене мужики не решались – не находилось себе врага, чтобы отбивать бабу у артельного. А Осташа, едва разглядел тетку Алену получше, не раздумывал и, вылучив момент, сразу бесстыже погладил по крепкому и круглому заду. Тетка Алена через плечо молча улыбнулась ему – и понимающе, и чуть снисходительно, и немного виновато. Она была бабой немногословной, доброй, но себе на уме. О ее твердую волю легко расшибался хмельной пыл дяди Федота.
Летом дядя Федот самолично повел плот с рудой в Кусью и на пороге перевернул. Этот порог прозвали Федотовским. Здесь поперек русла лежала облизанная течением плита, а вода тонким слоем текла через нее и широко рушилась в кипящую ямину с камнями. Проход был слева, узкий и бурный. Осташа и приглядел его, чтобы посадить плот на прикол. Сдвинуть плот отсюда на воду – дело двух умелых толчков слегой.
Все вышло, как и было задумано. Плот засел. Пену выбуривало меж бревен верхней выстилки. Короб с рудой немного покосился. Задние сплотки изогнулись дугой, качались, но не могли своей тяжестью пропихнуть Осташину сплотку в протоку. Цепляясь за короба, Осташа прошел по подтоварникам к тетке Алене, опустившей слегу, взял ее за руку и повел по камням к берегу.
На поляне за рябинами он и овладел бабой – уже не торопясь, как было с Фиской, а не спеша, с пониманием и с удовольствием. Он даже удивился – так это было сладко. Не из пушки пальнуть, как раньше казалось, а словно бы умеючи пройти по перебору меж бурунов. Да и опрятная тетка Алена – сейчас и язык не поворачивался назвать ее теткой – в любви оказалась куда ярче и охотнее, чем можно было подумать, глядя на нее у артельного котла с ложкой-бутыркой в руке.
До самой Кусьи, толкаясь слегой во лбы валунов, Осташа размышлял, что вот – все он понимает, а взял да и согрешил. Блуд – грех. Но ведь грех чуешь по какому-то раздвоению в душе, по скребу на совести… А у него раздвоения не было, ничего не скребло. Почему?.. Или это не грех? Или у этого греха таково уж свойство – не зудеть? А грешил ли батя, когда без закона жил с Лушей, беглянкой из вертепа Гусевых? Или батя с ней не любился? Или куда больший грех, когда в чужой жизни копаешься?..
В Кусье Осташа купил кумачовый платок и небрежно набросил его Алене на плечо. Она сняла платок и не обиделась Осташиному показному пренебрежению. Осташа даже покраснел, догадавшись, что Алене он давно понятен, а мил был вовсе не так, как ему хотелось бы. Но Алена даже усмешкой не унизила его, а на прощание наклонила голову и пожелала, как чужому, сдержанно: – Будьте здоровы, Остафий Петрович. Даже «даст бог – свидимся» не сказала. Потому что знала – теперь Осташа обойдет ее за версту.
Осташа попытался обдумать, почему так складывается. Он и не заметил, как с тетки Алены перешел мыслями на других девок, на свою ровню – на Неждану Колыванову, на вогулку Бойтэ… Он словно совсем забыл о них в раскольничьих горах… А сейчас Чусовая приближалась, и на ее притяжение, как на притяжение камня-магнита, отзывалось то, из чего душа и была откована.
От Кусьи Осташа прошагал восемь верст до деревни Рассольной по прямой дороге и от Рассольной повернул на заросшую дорогу к Четырехбратскому руднику. Теперь ближайшим селением был только Кумыш.
На третий день Осташа добрался до заброшенного рудника. Потом пошел по тропе взгорьем, оставил в стороне Четырех Братьев с могилой Сашки Гусева, миновал Разбойника и Кликуна и вышел на вершинку Горчака.
И с вершины вся Чусовая раскрылась перед ним, как огромные ворота. Она раскрылилась внизу в обе стороны и словно понесла Осташу над собой, над горстью домиков Кумыша, над щепками судов, зачаленных в устье речки, над деревенскими выгонами и пятнистыми коровами, что издалека были похожи на божьих коровок, над сплошными темными лесами – к дальним сизым горам под высоким осенним небом, уже не синим и не голубым, а бесцветным, прозрачным и неясным.
С Горчака Осташа в два пальца засвистел перевозчику и побежал вниз, к мосткам. Когда добежал, шаткая лодка уже подходила, миновав стрежень. На веслах сидел Бакирка-пытарь, сумасшедший татарин, искавший клады на Четырех Братьях. Был Бакирка все такой же кудлатый, оборванный и веселый.
– Астапа, здравствуй! – радостно закричал он и замахал руками, бросив весла.
– Но-но, опрокинешь шитик, – заворчал Осташа, хватаясь за пыж и перелезая с мостков в лодку.
Он уселся в носу на корточки так, чтобы вода, плескавшаяся на дне, не замочила штанов на заду, и взялся руками за борта.
– Никак бросил ремесло свое? – спросил он. – В перевозчики нанялся?
– Не-е, не бросил! – смеясь, ответил Бакирка, низко нагибаясь и широко раскидывая весла. – Бакир везучий! Как так – бросил? Рядом клад, рядом!
– А чего ж не берешь?.. – Осташа щурился на дальний берег – кто это там идет к причалу, что за девка?
Лодка сплывала по течению за Горчак, разворачиваясь носом к Кумышу. Темная вода тяжело плескалась в борта.
– Возьму-у!.. – горячо пообещал Бакир. – Приметы есть, скоро!
– Какие приметы?
– Бакир мертвяка отрыл на Четырех Братьях!
– Так это ж могила колодника с батиной барки.
– Что думаешь – Бакир дурак? – От обиды Бакир даже чиркнул веслами по волне, промахнувшись, и чуть не завалился на спину. – Бакир не дурак, могилу знает! Бакир другого мертвяка нашел! Этот тоже в земле лежал, без голбца, без знака! Кто такой, а? Мертвяк клад стеречь! Рядом клад!
Бакир быстро махал веслами, но лодка против течения подходила к причалу медленно. Осташа наконец узнал: с пригорка спускалась Неждана Колыванова.
– А чего же ты здесь тогда, коли клад рядом?
– Бакир только за едой приплыл! – опять обиделся татарин. – Что Бакиру кушать? Камни кушать?
– Кто же тебе еду принесет? Гуси-лебеди?
– Она вон принесет… – Бакирка через плечо кивнул на Неждану.
– Хороша артелка, – удивился Осташа. – Давно нанял?..
Бакир Осташу не понял.
– Колыван Бакира все лето кормит, хорошо! Колыван говорит – ищи, а еду дам. Найдешь клад – себе бери, только мне скажи. Не найдешь – тоже мне скажи, – пояснил Бакир и сильным гребком уткнул лодку в отмель. Он бестрепетно сбросил в ледяную воду босые ноги, встал и за пыж подтащил лодку на берег.
– Здравствуй, Остафий Петрович, – тихо сказала Неждана.
Осташа не ответил, вылезая из лодки и в упор рассматривая девку. Почему-то по памяти ему казалось, что Неждана здоровенная, как колокольня, но она была и ростом-то ему чуть выше плеча.
Бакир уже по-собачьи рылся в мешке у ног Нежданы.
– Много еды и хлеба три! – обрадовался он. – До зимы Бакиру хватит!
– А промерзнет земля – как копать будешь? – спросила Неждана, опуская взгляд на Бакира.
– Снег ляжет – Бакир уйдет, – твердо ответил татарин и встал, прижимая мешок с харчами к груди. – Зимой другие шайтаны, они про клад не знают, не отдадут. Зимой Бакир пойдет на Ермаков камень в пещере клад искать.
На бойце Ермаке в самой середке чернела дыра пещеры, к которой ни снизу, ни сверху по отвесной скале было не подобраться.
– Охочие-то люди уже спускались туда по веревке, – возразил Осташа. – Нету там клада, и пещера – шаг вправо, шаг влево, и все.
– Э-э!.. – засмеялся Бакир. – Только глупые так ищут, Астапа. Что думают: залез в пещеру, а там гора золота? Бери – не хочу! Не-ет, Астапа. А шайтаны? Шайтаны-то где?
– Где?
– Шайтаны там, клад прячут. Пещера большая-большая, день туда идешь, день сюда. Там, у стенки, и клад. Но зайти надо в пещеру! Бакир зайдет. Бакир не ленивый, летом плавал в Ёкву к Шакуле, вогулу. Бакир просил прыгун-траву, которая замки и стены ломает, – не дал вогул. Зато сказал Бакиру волшебные слова, чтобы пещеру разомкнуть и зайти.
– И что это за слова? – заинтересовался Осташа.
Бакир, щербато улыбаясь, хитро переводил взгляд с Осташи на Неждану.
– Ладно, – согласился он. – Вы хорошие люди. Может, жена и муж будете – красивые! Бакир скажет вам слова – только никому другому не говорите и сами в пещеру на Ермак не лазайте, обещаете, да?
«Жена и муж»… Осташа против воли глянул на Неждану. Неждана тоже слышала это, но смотрела на Бакира спокойно, бровью не поведя, и чуть улыбалась радости дурачка. Только легкий, почти незаметный отсвет огня обмахнул ее высокие скулы, закрытые тенью глухого платка, что туго обхватывал голову и по-раскольничьи был сцеплен на горле булавкой.
– В пещере сказать надо: «Кивыр, кивыр, ам оссам!» – понизив голос, сообщил Бакир. – Мне Шакула слова сказал. Бакир их скажет – и пещера откроется. Бакир клад Ермака искать будет, вот.
– Не ищи, не положа, – вдруг жестко усмехнулась Неждана.
Бакир посмотрел на нее исподлобья, потом прижал к груди развязанный мешок с припасами, развернулся, спихнул ногой лодку с берега, запрыгнул и плюхнулся на скамейку. Колыхаясь, лодка поплыла вниз по течению, волоча по волнам болтающиеся в уключинах весла.
– Никому слова Шакулы не говорите! – еще раз сердито крикнул Бакир уже издалека.
– Почто дурачка обидела? – хмуро спросил Осташа. – Его бог и без тебя обидел…
Неждана глаз не прятала, стояла перед Осташей распрямившись, опустив руки, подняв лицо.
– Учить надо дураков, – с каким-то потайным смыслом произнесла она. – А что это мы такие чуткие да нежные стали, Остафий Петрович?..