Она тихонько заскулила, когда он зарычал, а потом он перевел дух, оперся рукой о ее спину и встал, поддергивая и запахивая штаны. Неждана, как разбитая старуха, медленно поднялась и села на лавку, оглаживая распухшие колени. Волосы ее, вытянувшись из перевязки косы на шее, висели вдоль щек, как два черных крыла, и платком покрыли плечи. Теперь Осташа не знал, чего делать. Девке вроде полагалось плакать.
– Ты чего не воешь? – грубо спросил он. – Что ли, не впервой?..
Глядя на Осташу, Неждана провела между ног рукой и показала ему ладонь с темной полоской крови.
– Впервой, – сказала она. – Да ты присядь… Теперь и поговорить можно.
– Да мы уж поговорили – на берегу, на перевозе, – буркнул Осташа. Он почувствовал, что ничего не понимает, и оттого наливался злобой. Ему-то от девки ничего больше не надо было, но что-то никак не давало уйти.
– Ты меня прости за те слова, – мягко сказала Неждана. – Как мне с тобой поговорить, коли у батюшки кругом глаза да уши? Да и тебя самого только на бегу увидеть можно – как оборотня… Вот и пришлось тебя обидеть, чтобы ты отыграться захотел… Думаешь, просто так Петрунька весь день подле тебя терся и на все вопросы отвечал?
– У-у-у, во-от как?!. – изумился Осташа, присаживаясь на корточки и наваливаясь спиной на стену. Так было удобнее – и прохладнее, и голова не в чаду от печки, топившейся по-черному.
Неждана потянулась в сторону, достала из кадушки косматый ком мочала и положила себе на ноги, прикрываясь от взгляда Осташи. Осташа рассматривал ее груди, плечи, лицо. Красивой была девка. Но не трогала ее красота. Больше ничего от нее не хотелось. И даже казалось, что потом он охолонет – и все равно ему больше не захочется.
– И что, девства не жалко, лишь бы поболтать? – насмешливо спросил Осташа.
– Для тебя – не жалко, – тихо ответила Неждана и дернула головой, отбрасывая волосы. – Я тебя сразу полюбила.
– Когда же ты успела? Ты и видела-то меня, только когда мы с батькой твоим весной дрались.
– Тогда и успела.
– Вот так – с единого взгляда?
– А что, три года таращиться надо?
Осташа в задумчивости принялся пощипывать губу. А может, и так… Ему Бойтэ в душу запала тоже с одного взгляда…
Неждана встала, придерживая мочалку, потянулась к окошку, взяла большой костяной гребень и села обратно. Она перекинула через плечо на живот косу, смахнула перевязку и начала расчесывать волосы.
– Зад-то тебе Колыван нарезал? – спросил Осташа. Неждана молча кивнула. Осташа догадался – это тоже ее плата за разговор на берегу.
– Ну и как ты теперь будешь? – спросил он. – Скорей батьку упросишь тебя за Прошку Крицына выдать, чтобы грех покрыть?
– Не знаю и знать не желаю никакого Прошки, – спокойно ответила Неждана. – И никому не указ, чего мне делать: ни батюшке, ни матушке, ни тебе.
– Понятно, от батюшки теперь какой указ? – Осташа пожал плечами. – Он тебя убьет – эдакий ведь позор… Да еще от меня.
– А тебе что, меня совсем не жалко? – удивленно улыбнулась Неждана, и даже рука ее с гребнем остановилась.
– Ну, жалко, конечно, немного… – Осташа поскреб шею. – Только у нас с Колываном дело без жалости идет. И он первый за кромочку ступил.
– Я-то не ступала.
Осташа ухмыльнулся: а вот только что чего было-то? Неждана отвела взгляд и с силой потянула гребнем волосы.
– Правильно, не жалей, – вдруг согласилась она. – Я тебя нежалейного и полюбила.
– А я-то тебя – нет.
– А ты никого не любишь.
– Батю люблю.
– Батя твой умер. Только не серчай сейчас. Я ведь своего батюшку тоже люблю, ну и что? Из живых людей любишь кого?
– Найдется, – уверенно ответил Осташа.
– Никого не любишь, – убежденно сказала Неждана. – Если и кажется, что любишь, – так это пройдет. Я знаю.
– Что ж, выходит, я тебя полюблю? За жертвы твои, да?
– Никого, кроме Чусовой, ты уже не полюбишь. А мужем будешь моим.
– Не буду, – напрочь отказался Осташа.
– Будешь. Я своего дождусь, добьюсь. Я знаешь какая упрямая? Добилась же, чтоб ты пришел сюда и взял меня.
– Дураку наука, – зло согласился Осташа.
– Для тебя наука – барки водить, а в других науках ты навсегда дураком и останешься.
– Почто же тебе муж-дурак?
– У меня не дурак муж будет. У меня муж будет сплавщик. Лучший на Чусовой.
– Твой батя разве что солнце с неба не сорвал, чтоб я Чусовой ни в жисть не увидел, – желчно сказал Осташа.
– Ты батюшке не нужен. – Неждана покачала головой.
– Теперича вдвойне.
– Нет, я не о том… С батюшкой что-то случилось, какая-то беда, в грех он впал… А ты мешаешь исправить. Вот и все.
– Коли грех – так покайся.
– Того, значит, мало. Осташа помолчал, размышляя.
– А мне какое дело до Колывановых грехов? У меня и толк другой.
– Раньше батюшка не таким был… – Неждана не отозвалась на Осташину досаду. – Это все его Пугач да твои дядья сгубили…
– Гусевы, псы, мне не родня, – сразу отрекся Осташа.
– Батюшка всегда угрюмый был, матушку бил, бывало… Но я у него в баловницах ходила. Как в отроческие годы вошла, когда титьки появились, он ни разу на меня руку не поднял… Все после Пугача изменилось. Наш-то толк, беспоповский, Пугача принял.
– Колыван в истяжельчество перекинулся, – возразил Осташа.
– Батюшка из толка в толк не шарахается, – твердо ответила Неждана, и Осташа понял, что тайное для него истяжельчество – для нее не тайна. – Истяжельство – то же беспоповство, только с вогулами и для сплавного дела. Это батюшке сам Мирон Галанин подтвердил. Я ведь, Остафий, не дура. Не только слушаю, а еще и понимаю, чего услышала…
Осташа какими-то новыми, удивленными глазами смотрел на Неждану. Чтоб от девки – да какое-то понимание было?.. Ну и дела.
– К тому ж Гермонов толк признали только на Невьянском соборе через два года после Пугача… Так что вина – на Пугаче, а не на истяжельцах. А ты небось решил, что это они виноваты, Колыван, Гермон да Конон, – которые тебя в свой толк не берут? – В голосе Нежданы мелькнула насмешка.
– Плевал я на их толк! – тотчас ощетинился Осташа. – Мой батя без истяжельства лучший сплавщик был!
Неждана не ответила на вызов.
– Батюшка тайком Пугачу присягу принес… Все сплавщики перед Белобородовым ему крест целовали – весной, в Старой Утке. А потому батюшка и был обязан переправить царскую казну. От Утки до Кашки ее Ипат Терентьев вез, от Кашки до Кумыша – Гусевы, от Кумыша до Чусовских Городков должен был батюшка везти. А Гусевы твои…
– Не мои! – рявкнул Осташа.
– …Гусевы в дороге передумали. Они на то и брали с собой Перехода, который Пугачу-то не присягал, чтобы он им какое-нибудь тайное место указал, где казну можно спрятать. Сами-то они Чусовой не знали. Кто они были? Ямщики, целовальники…
– А батю моего, значит, потом – клад стеречь?
– Наверное… Им зачем свидетель?
– Ну, говори дальше, – кивнул Осташа.
В горле у него пересохло, он встал, черпанул ковшиком воды из бадейки, где кисли мочало и веники, попил и сел рядом с Нежданой.
– Они к батюшке ночью завалились. Я на печке лежала, за занавесочкой, все слышала… Хоть и малая была, да почему-то запомнила… Перехода связанного привезли. Он отказался казну ворованную прятать. Пришлось Гусевым батюшку уламывать. Батюшка тоже воровать казну не захотел. Тогда Гусевы убрались…
– И все?
– Не все, конечно. В казне-то четыре бочонка с вином было. Один бочонок Гусевы выпили еще до Кумыша, один – здесь. Как уплыли, продолжали пить. Совсем уж пьяные, без ума, еле причалили на Четырех Братьях. Пока валялись по кустам, Переход развязался, положил в насаду два бочонка с золотом и уплыл. Утром Гусевы проснулись – ни золота, ни Перехода. Да еще во сне у них Малафейка-дурачок блевотой захлебнулся. Там, на Четырех Братьях, они его и похоронили. Это его кости Бакирка нашел – слышал о том?..
Осташа, конечно, вспомнил. Вспомнил еще и то, что весной Бакир там же, на Четырех Братьях, показывал ему бочковые обручи с чеканкой «ЦРЪ ПТРЪ ФДРЧЬ».
Это были обручи с винных бочонков, нахлесть опростанных Гусевыми в ту ночь…
– А где ж тогда клад? – глупо спросил Осташа.
– Это только Переход и знал, – улыбнулась Неждана. – Он ведь золото увез… Спрятал – и никому не сказал. Даже тебе. Только басня и осталась: четыре барата Гусевых – боец Четыре Брата. Там, мол, и схоронена казна. Бакир всю гору изрыл, все скалы облизал и обнюхал, даже кости Малафейки достал, а клада нет.
– Ну а Гусевы чего? – хмуро спросил Осташа.
– А чего Гусевы? Они – отступники. Они и царя предали, и сплавщиков, которые царскую казну берегли. Им среди людей больше жизни нет.
– Да они-то как раз неплохо пристроились, – хмыкнул Осташа. – Чупря при Кононе, Яшка-Фармазон при старце Гермоне в скиту. Только Сашка разбойничал сам по себе, потому и погорел…
– Пропащий человек – в тайном хозяйстве вещь полезная, – недобро улыбнулась Неждана. – И на любой грех для хозяина согласен, и похерить не жалко.
Осташа повернул голову, заново разглядывая Неждану. Она засмущалась от его взгляда, обхватила себя за плечи, прикрывая грудь:
– Камелек-то прогорел, баня выстужается…
– Успеем договорить. Не окочуримся.
– Сашка прошлой зимой к батюшке приходил, – покорно продолжила Неждана. – Говорил, что догадался, где Переход клад спрятал… Батюшка ему не поверил, прогнал. А потом засомневался, правильно ли сделал. А потом узнал, что Сашку солдаты словили. Батюшка побоялся, что Сашка властям про клад под пыткой скажет… Сашку должны были из Шайтанских заводов в Казань отправить к губернатору. От заводов до Оханска – на барке, дальше с караулом по Казанскому тракту…
Неждана словно споткнулась, замолчала.
– И что? – подтолкнул ее Осташа.
– Я не знаю, что было… Но на этот сплав батюшка только на полпути нанялся – от Ревды до Кумыша. Дальше молодой Гилёв барку повел – ну, Алферка… Никогда раньше батюшка сплава на половине пути не оставлял. А на его барке мы с матушкой плыли. Мы весной в Ревду ездили поклониться Невьянской богородице… Нашу-то домашнюю каплицу батюшка после прошлогоднего сплава замкнул и доступа никому не давал. Как жить-то без причащенья на Пасху?.. Вот мы ездили, а обратно – на батюшкиной барке. И в Ревде на пристани я от тамошних баб узнала, что Конон капитану Бергу, который Сашку Гусева охранял, посоветовал Сашку на батюшкиной барке отправить. Поначалу Сашку и поместили в батюшкину казенку. А потом Калистрат Крицын упросил Берга Сашку от батюшки убрать. Я сама видела, как солдаты Сашку расковали и вывели… И еще видела, что батюшка незаметно Сашке ключ сунул…