– А как надо? – спросил Осташа. – Хочешь женой мне быть? У меня в Кашке дом большой, пустой. Я один. И от Ёквы близко. Я ведь ничего не побоюсь. Пусть в грехе, без обряда – лишь бы по любви… Я тебя и креститься заставлять не буду, правда.
Осташа и сам не понял, как он сказал все это. Он никогда и не думал такого. Но сказалось легко, просто – словно ключевой водой окатило. И вдруг все стало ясно.
– Ам эруптангкве нангк, – тихо ответила Бойтэ, не отводя взгляда, и Осташа не спросил, что это значит по-русски. – Я все лето ждала тебя, а ты не шел… Я вакулей просила, когда ты под камнем чуть не разбился, и ульпу просила, чтобы тебя из леса выпустил… Когда болел ты весной, я лечила тебя, душу твою почуяла – и как проснулась. У других души тесные, кривые, ломит от них в груди, глаза режет… А я на все через твои глаза посмотрела – и так красиво все, нетнэ олнэ хури…
Она кивнула через плечо и чуть отстранилась, чтобы не заслонять окоем – такой огромный с вершины Собачьих Камней. И отсюда совсем не было видно внизу узкой полоски Чусовой – вдаль и вширь, вся в складках, сплошь разлеглась рябая и сизая овчина заснеженных лесов. Лишь кое-где она была разодрана, и сквозь прорехи торчали каменные когти самых высоких бойцов – Оленьего, Дыроватого, Омутного…
– Вон Эква, Старуха, по-вашему. – Бойтэ указала на пологое вздутие дальней горы. – А там другая Эква, вы говорите «Ёква». А там Ойка – наш Старик-камень… Святые горы. А я не знала их, не чуяла. Думала, только лес есть, а под лесом горы не видела…
– Ну чего еще ждать? – мягко спросил Осташа, подтягивая Бойтэ к себе за рукав. – Чего еще нам надо?.. Пойдем ко мне.
– Я… Я Шакулы боюсь, – совсем беззвучно, опустив глаза, призналась Бойтэ.
Осташа обнял ее, поглаживая по спине, по растрепанным волосам. Он и не думал, не знал, как это сладко.
– Чего его бояться? Думаешь, он порчу, урок, извод наведет, если ты уйдешь? Так я найду чем оборониться.
– На тебя он не наведет и на меня не наведет – я тоже умею духов заговаривать… Шакула меня вовсе не отпустит – вот беда.
– Да плевать на него. Уйдешь, и все.
Бойтэ покачала головой и прижалась виском к Осташиному плечу. И Осташа поразился: как все по-другому, когда не в тесноте и темноте бани, а на вершине скалы, на солнце и ветру, на просторе…
– Шакула меня не просто так из бочки со змеями спас. Он душу мою украл. Душа моя у него в ургалане. Куда я без души?
Осташа нахмурился, шмыгнул носом.
– Давай я Шакулу за глотку возьму и все вытрясу из него, – угрюмо предложил он.
Бойтэ печально улыбнулась:
– Всегда бы так легко все делать… Шакула разозлится, ведь ему без меня не жить. Он из обиды обманет, не того ургалана укажет. Знаешь, как страшно, когда чужую душу в себя насовсем примешь? Ваш Пугач принял чужую душу – Ханглавит два года кровью тек…
И Осташа с содроганием вспомнил, как на Чусовой рассказывали, что в клетке перед царицей Пугач покаялся и имя свое обратно принял… Как его колотило, как корчило – так и на пытке разорванное тело не бьется.
– Шакула твоего ургалана прячет, да? – спросил Осташа, лихорадочно размышляя, как отнять, украсть идолка, чтобы оставить девку себе.
– Нет, не прячет. У него все ургаланы в доме у задней стены стоят… Но ведь много их. Какой пустой, какой – с чужой душой… Где – мой? Он не скажет. А и скажет, то неправду. Потому что я ему нужна рядом.
Осташа подумал: говорить или нет?.. Но решился и сказал:
– А если я ему деньги дам? Больше, чем он за тебя до своей смерти получит?
Лицо, глаза Бойтэ вмиг словно погасли. Она вспомнила, кто она – жлудовка, порченая девка, барышный перекресток. Она вырвалась из рук Осташи, отбежала на пару шагов и отвернулась.
– Шакуле деньги за меня не нужны, – твердо сказала она, глядя куда-то за окоем. Ветер по-ведьмачьи вздыбил ее светлые волосы. – Я не полушки Шакуле приношу… Когда с мужчиной любишься, не только тела – души тоже сливаются. Вот те души Шакула через меня и ворует. А я – приманка.
Любовь Осташи как остекленела, словно рябиновый пламень морозом прихватило.
– А что, человек-то не чует, когда у него душу истяжут?
– Не чует. Даже вроде привольнее без души.
Осташа и сам догадывался, что можно душу потерять и не почуять того. И можно жить без души хоть всю жизнь, не зная правды. Но жить без души – это как у беса на милости, а много ли в бесах милости? Все равно что ходить, держа у виска заряженное ружье. Рано или поздно на какой-нибудь кочке дернется палец – и грохнет выстрел.
– Коли ты любишь меня, то бесовство оставь, – глухо сказал Осташа в спину Бойтэ. – Для тебя я на грех – согласен, но не на бежбожье.
– Я не камлаю! – крикнула Бойтэ в пустоту над лесами. – Нашептанной водой не пою! Ящерковым крючком за одежу не цепляю, не колю вилочкой! Мужчины сами ко мне идут! Ты ведь тоже сам ко мне пришел – и тебе того же надо было!..
Осташа молчал: чего тут скажешь? Бойтэ поникла.
– Не то беда, что лезут ко мне, – убито произнесла она. – Мужчинам всякая женщина нужна… Беда в другом… Кто со мной полюбится – тот погибнет и душа его тоже погибнет. Потому что Шакула украденные души в жертву скалам приносит. Дух скалы душу сожрет, а человек без души, без защиты сам где угодно сгинет. Судьбу испытывать много не придется. Потому и не далась я тебе. Тебя мне жалко, вот и все.
Осташа обомлел:
– А зачем Шакула это делает?
Бойтэ повернулась, глядя на него со слезами, с ненавистью и с болью.
– Потому что вы нашу землю заняли. Потому что лесных идолов вы со святилищ в воду покидали, а духи из утонувших ургаланов на берега выползли и окаменели от злобы! Потому что вы совсем не по нашему закону живете! Вам надо каждый год Ханглавит водой наливать, чтобы ваши лодки с железом проплыли, а Ханглавит не жаба, чтобы можно было в зад надуть да посмеяться! Ханглавит мстит, духи бьют ваши лодки! А вам железо дороже людей! Кона ваш говорит Шакуле: «Заколдуй скалы, чтобы мои люди на лодках проплыли мимо них и лодки сберегли! Не заколдуешь – убью!»
Прелью и ветхостью скитов так повеяло на Осташу, что он передернул плечами. Словно на сердце плеснуло текучей, каменной сыростью истяжельчества…
– Кто за вогула заступится? Куда сбежать старику? А Шакула не бог, духа скалы не запугает! Шакула ему жертву дает и просит, как Кона велит! И я любому мужчине отдаюсь, чтобы такие, как ты, по Ханглавиту плавали! Я ли в том виновата? Я ли ведьма?
Голос Бойтэ набирал высоты и гнева. Осташа схватил было девку в охапку, чтобы она не сорвалась со скалы. Но Бойтэ вдруг завизжала, замотала головой, забилась – и вырвалась.
– Я ли ведьма?! – выкрикивала она, глядя на Осташу. Сейчас только на ведьму она и была похожа. – Ты нагой меня видел – есть ли хвост у меня?.. По-мужски ли я одежду застегиваю? Расстегни!.. Из моего чума против ли ветра дым идет?!. Вижу ли я зверей в темноте?!. Втыкаю ли в соху ножик и цежу ли молоко из клевцов по ночам?!. Притянешь ли ты меня к месту, если в мою тень гвоздь вколотишь?!. Побей меня, чтобы чары мои с себя снять, коли не веришь мне!..
Осташа растопырил руки, ловя Бойтэ на краю скалы. Но вогулка внезапно кинулась на снег ничком, перевернулась несколько раз, поползла на четвереньках, подвывая, и начала хватать снег полными горстями, пихать его в рот, словно хотела заткнуть горло. Осташа помертвел, вспомнив, где он уже видел такое – на Веселых горах на отчитке! Осташа скинул зипун, трясущимися руками развязал кушак, сложил его пополам, подскочил к Бойтэ и хлестнул ее поперек спины.
– Бей!.. – хрипло закричала вогулка каким-то не своим голосом.
Она уткнулась лбом в кедровый комель, повалилась боком, засучила ногами, точно перевернутый на спину жук. Одной рукой, ломая ногти, она принялась драть кору, а другой рукой, оставляя царапины на теле, стала задирать на спине рубаху. Осташа сек кушаком ее по ребрам, по вздрагивающему животу. Потом бросил кушак, упал на колени, начал закидывать девку снегом; потом за ноги подтащил ее к себе и стал тереть снегом ей щеки, лоб, глаза. Ее сейчас бы росой с семи трав умыть, чтоб охолонула, – да где ж взять росу под сугробами?..
– Все, все… – отталкивая Осташины руки, забормотала, задыхаясь, Бойтэ.
Осташа согнулся, прижимая к груди голову Бойтэ, целовал девку в макушку. Он весь содрогался от страха и сострадания.
– Я ведьма… – жалобно и бессильно бормотала Бойтэ. Лицо ее было в слезах, в растаявшем снеге, в розовых разводьях крови.
– Это не ты, это бесы тебя потерять боятся… Я тебя покрещу, отмолю… – давясь словами, обещал Осташа.
– От меня тебе только горе… Я порченая, и детей не будет… – Бойтэ словно захлебывалась. – Ты живи сам, женись на ком хочешь, – только приходи ко мне иногда… Только не забудь меня, а бросить – можешь…
– Ничего, ничего, – твердил Осташа. – Я всех убью… Шакулу убью, Конона убью… Лишь бы ты моей была…
– Не надо убивать… Я ведь уже стольких поубивала… Не надо больше… Я знаю, чего сделать… Я сама… Ты только подожди до весны… Я буду твоей… Я знаю, чего надо сделать… Я все знаю, все…
ПОДМЕНЁННЫЙ
Осташа вертелся на лавке с боку на бок, все никак не мог уснуть, потом уронил зипун, свесился, чтобы подобрать, и услышал с печи тихое бормотание Макарихи. Старуха тоже не спала, молилась.
– Эй, Макаровна, – позвал Осташа, – чего скажу… Я тебя отселю отсюда. Девку приведу. Мне-то самому с тобой тошно, а девку ты и вовсе со свету сведешь.
– Ты хозяин, твоя воля, – помолчав, покорно ответила с печи старуха. – А куда отселишь? На погост?
– Не люблю я тебя, да и за что мне тебя любить? Но смерти твоей не желаю, не клевещи. В Харенках избушку подходящую знаю. Выкуплю у схода, пока деньги есть. Там усадебка добрая.
– Ну да, – проскрипела Макариха. – Посередь двора береза – золотые сучья, и в углу корова, на одном рогу – баня, на другом – котел… Под старость лет строиться, обновы шить – грех.
– Грех молодым кровь студить, – жестко возразил Осташа. – Ладно, ешь меня поедом, а девку-то за что изводить станешь? Она ведь не виновна, что ты не семнадцать, а шисят лет назад родилась.