Федька замер на месте, пристально глядя ему в глаза, будто ожидал ответа.
– И зачем? – добавил Осташа.
– Затем, что ты на его дорожке стоишь.
– Дак я ж не знаю, где клад.
– Не знаешь, да стоишь.
– И что с того?
– Дурень, тебе ж не жить по-человечески, пока клад не достанешь! Не дадут, не пустят никуда!
– Там посмотрим, – злобно сказал Осташа.
– Слушай, давай вместе казну цареву найдем! – выпалил Федька. – Одному тебе не справиться! Молодой ты, глупый. Я пособлю! Со мной не пропадешь. Помнишь, как летом я тебя в сплавщики к Сысолятину пристроил? То-то! Я, брат, на все руки мастер!
– Иди к бесу! – в досаде огрызнулся Осташа, перевернулся на другой бок, чтоб не видеть Федьку, и крепко зажмурился: может, заснет.
Он не заснул, и Федька не успокоился. Сел в солому над Осташей, как вогульский болванчик, и тихонько бормотал, размышляя сам с собой: «Девять бочонков там было, говорят… Четыре с вином, три с мехами… Значит, с золотом – два… По бочонку на рыло… Скоко пудов в бочонке?..»
– Ладно! – решился он и хлопнул Осташу по спине. – Помогу! Вдвоем враз справимся!
А Осташа думал, и после голодухи на мысли думалось ему легко, ходко, мощно. Неспроста Яшка-Фармазон в Илиме объявился. Прав, наверное, Федька. От Конона капитану донос на Осташу послали, а Яшка в Илим побежал, чтобы здесь его, пленного, и перехватить… Зачем? Кресты родильные отнять? Их одних маловато будет… Вон у Веденея крест потеряли – и бог с этим крестом, никакой суматохи… Что же в нем, в Осташе, может быть такого, отчего все эти тенета заколебались и пауки посыпались?
…К вечеру Федька окончательно оклемался от похмелья и уже успел устроить свару с дедом Лупаней: почему хлебный кус такой маленький? Осташа уже пожалел, что рассказал Федьке про себя. Для Федьки достать цареву казну стало уже решенным делом, и он высчитывал, сколько на что потратить нужно, чтобы свою лавку в Каменке открыть. Осташе он определил быть своим скупщиком на Ирбитской ярмарке и теперь гадал, куда же ему пристроить какого-то Спирьку, человека кроткого и честного, но пьющего без продыху, а потому вроде бы ни к какому делу и не способного.
– Слушай, а если мы его к тебе возчиком, а?! – Федька подполз и обрадованно схватил лежавшего Осташу за рукав, но тотчас сник: – Не-е, лошади хмельного духа боятся… Лягнет гнедко Спирьку в башку – конец Спирьке будет…
– Тихо! – вдруг шепотом крикнул Осташа. – Тихо ты!..
Из окошка, чуть синевшего в дальнем верхнем углу осляной, снова донесся свист.
Федька вскочил первым, подбежал, задрал руки, вцепился в скобы и подтянулся к проему. И тотчас отпрыгнул обратно, словно обжегся.
– Сей миг, Яков Филипыч, – робко и послушно пробормотал он окошку над головой и оглянулся на Осташу. – Тебя зовут…
«Яшка Гусев, что ль? – изумленно думал Осташа, вставая и направляясь к окну. – Фармазон?..»
Осташа, как и Федька, уцепился за скобы, подпрыгнул и повис лицом в темноту. Он ничего не успел разглядеть: черный громоздкий в шубе человек присел перед окном на корточки и загородил небо. И вдруг где-то рядом железно щелкнуло, вспыхнула искорка, осветив длинный ружейный ствол, нацеленный Осташе в переносицу, и в глаза Осташе дунуло кислым и горячим пороховым духом. Осташа, еще и не поняв ничего, упал на пол, под защиту стены осляной. Это была осечка. Яшка Гусев подозвал его к окошку и выстрелил прямо в лицо, да ружейный кремень подвел в самое нужное мгновение.
– Чего там? – ошарашенно спросил Федька.
– Прижмись! – рявкнул Осташа и дернул Федьку за рубаху на брюхе, роняя того на колени.
За окошком молчали. А потом раздался удаляющийся хруст снега: Яшка уходил прочь.
– Чего? – тупо повторил Федька.
– Фармазон в меня пальнул, вот чего! – прошипел Осташа, будто Яшка мог его услышать. – Ружье осеклось!
Федька потрясенно затих.
– Сиди тут, мало ли что, – добавил Осташа, не двигаясь с места.
Они сидели, прижавшись спинами к стене, и ждали. Осташа потихоньку начал ощущать лопатками липучий холод куржака на бревнах. И тогда, словно раскручиваясь, перепуганная душа ткнулась в горло, затряслась в груди. «Эх-х, не добил я его в тот раз…» – с мукой и ненавистью подумал Осташа про Яшку.
Вдруг наверху хлопнула дверь, раздались шаги по потолку.
– Деда! Деда Лупаня!.. – заорал Осташа, вскакивая. Он снова подпрыгнул к окошку и выглянул на улицу.
Теперь он увидел синий изгиб сугроба, посеребренный луной, и черную стену дровяника. Яшки не было.
– Лупаня!.. – снова заорал Осташа.
Шаги все так же двигались по потолку, но никто не отзывался. Быть того не может, что старик сторож не слыхал воплей!
– Карауль у окошка! – велел Осташа Федьке, который застыл с раскрытым ртом, подлетел по приступочкам к крышке в потолке и толкнулся в нее руками.
Крышка была заперта на щеколду. Осташа поднялся еще на ступеньку, изогнулся и ударил плечом, потом другой раз, третий. Щеколда, видно, выломалась. Крышка отскочила немного и остановилась, прижатая цепями, что перехлестывали ее сверху для верности. В щель Остаща увидел, что пристанская контора тускло освещена лучиной. Дед Лупаня лежал на полу, задрав клин бороденки. Его открытый глаз стеклянисто и мертво блестел, отражая огонек. Яшка сверху вдруг топнул по крышке и сшиб Осташу вниз.
– Яшка деда Лупаню убил! – тихо сказал Осташа Федьке.
Федька присел, как курица, тупо глядя на Осташу.
– Почто? – прошептал он.
– Почто-почто? Меня чтобы прикончить, вот почто! Он контору поджечь задумал!
Осташа успел заметить, что вокруг деда Лупани валялись клочья сена. Яшка таскал сено с сеновала над конюшней. В воинском присутствии, что соседствовало с пристанской конторой, обязана была быть конюшня – она и была. Слезть в осляную да застрелить Осташу Фармазон не решится, это точно. Проем узкий: если Яшке ружьем вперед спускаться – Осташа сможет выхватить ружье; если ногами вперед лезть – Осташа его сдернет за ноги и на пару с Федькой сомнет.
Яшка все топал и топал над головой, бегая туда-сюда, и наконец топот прекратился. Осташа и Федька сидели на земле, глядя на заиндевелый потолок, как на тучу.
– Поджигает небось… – выдохнул Федька.
– Пока пол прогорает, вся контора займется, – пробормотал Осташа. – А потом вместо осляной будет яма с углями, и от нас с тобой даже костей не останется, все сгорит.
– Драть надо отсюда! – тонко закричал Федька. Осташа вскочил, вертя головой. Для него и тьма тьмой быть перестала – он все видел. Как сбежать-то?!
– Через окно! – Осташа пальцем указал на окошко, чтобы Федька понял. – Надо скобы выбить, они снаружи вколочены!
– Как?! – рыдающе застонал Федька, обеими руками натягивая шапку до ушей.
– Бревно выкопаем! – Осташа ткнул пальцем в бревно с вырубленными в нем приступочками. – Бревном выбьем! Вдвоем – под силу будет!
Бревно вело к крышке в потолке. Одним концом оно было врыто в землю, другим концом, стесанным на угол, прислонено к косяку проема, закрытого крышкой. Здесь его насквозь прошивал огромный кованый гвоздь, вколоченный в косяк.
Осташа, нагнувшись, схватил с пола деревянную плошку, крепче взял ее за края и ударил донышком о ступеньку. Плошка лопнула пополам. Осташа за шиворот повалил Федьку на карачки и сунул ему половину плошки.
– Копай вот здесь! Копай, говорю!
Федька, поскуливая, принялся быстро, как собака, рыть землю возле бревна.
– Может, оно на аршин туда уходит!.. – провыл он. Осташа пнул Федьку под вздернутый зад:
– Копай!..
Он и сам повалился на пол с другой стороны бревна и принялся долбить землю обломком плошки. Земля была утрамбована, утоптана, да еще и промерзла. Но если не подкопать, то бревно было не вытащить.
Осташа и Федька долбились с лихорадочной быстротой. Что происходило там, наверху? Они не поднимали голов, не смотрели. Осташа чувствовал, как с каждым ударом, словно по глотку, грудь его наполняется яростью.
– Примеряйся, как цареву казну выкапывать будешь! – прохрипел он Федьке.
– Да пропади она!.. – простонал Федька. – Рой давай, не болтай!..
Вдруг наверху треснуло, и огромный пласт заледеневшей изморози рухнул вниз. Он ударил по головам, по плечам – едва не оглушил – и разлетелся на куски. Это потолок прогрелся от костра, и лед от него отпал. Осташу ткнуло лицом в выкопанную яму. Он встрепенулся, отплевываясь, и увидел, как по соломенным одеялам, по земляному полу осляной носятся ошалевшие мыши. Значит, пожар не затух, разошелся, и домине быть сгоревшей дотла. В ушах звенело от удара льдины, и Осташа не услышал мышиного писка, шума огня над головой, Федькиных матюгов.
Они уже выкопали здоровенную яму, а бревно все не кончалось. И вдруг Осташин обломок плошки вклинился под его комель и сломался пополам.
– Хорош! – закричал Осташа, вставая. – И так подымем!..
В каморе было совсем светло: потолок расчертили огненные линии – прогоревшие швы между половиц. Осташа и Федька навалились на бревно плечами, выдавливая его наверх. Комель пополз по склону ямы, осыпая землю. Бревно было тяжеленным, как дохлая корова. Заскрипел, затрещал гвоздь – и вывернулся из косяка. Бревно верхним концом кануло вниз и бухнуло в стену.
– Разворачиваем! – крикнул Осташа, хватаясь за комель. – Берись за тот край!..
Он едва не свихнул ногу, оступившись в яму, но выправился. Федька подхватил стесанный конец бревна и начал заносить его по направлению к окну.
– На плечи-и… раз! – охнул Осташа.
Они дружно взгромоздили бревно на плечи, потом подняли на руки и попятились для разгона.
– Цель в скобу! – командовал Осташа.
– Да сам понимаю!.. – огрызнулся Федька.
С бревном над головами они ринулись к окошку. Стесанный конец ударил в край проема. Осташа с Федькой полетели на пол, едва успели выкатиться из-под упавшего бревна.
– Убью черта косого!.. – заорал Осташа.
Они снова взгромоздили бревно, отступили и бросились вперед. Теперь бревно точно вошло в проем: скобы вышибло так, что их и не почуялось. Бревно застряло в окне. Осташа с Федькой выволокли его обратно и бросили. Сквозь огненные щели в потолке уже сыпалась раскаленная пыль.