За снежным перелеском открылся вид на ледяной Каменский пруд – тусклый под хмурыми тучами, исполосованный грязными дорогами. Весь правый берег пруда был словно закидан хворостом и рваными лаптями: там раскинулись плотбища, где строились барки. Вдали у белого гребешка плотины чернели домики пристани.
Кабак громоздился на горе. Большая приземистая изба под раскоряченной кровлей-палаткой крытыми гульбищами была соединена с парой изб поменьше и поплоше. Над толстыми снежными крышами ветер трепал и рвал на пух белые дымы из трех труб. Жердяная изгородь огибала кабак только с двух сторон: чтобы лошади не убрели от коновязи и не поломали ног на ближней лесотаске. Лесотаска была тут же, за кабаком, у берегового обрыва. Сейчас там галдели мужики, распрягая ломовых. Свежий утренний снег на обочине был широко разрыт множеством борозд, будто его гребнем причесали. Это, видно, артель привезла огромные коломенные сосны – каждая лошадь больше одной не утянет. Дальше сосны по бревенчатым спускам-великанам скатят с кручи на лед пруда и уже баграми доволочат до плотбищ, до лесопильных мельниц.
– Никак моя артелка, – хмыкнул Федька, прищурившись на мужиков. Он нагнул голову, прижал шапку ладонью и нырнул под свес низкого крылечка.
Входя в шалыганку вслед за Федькой, Осташа на всякий случай скрестил в рукавице пальцы. Он думал увидеть здесь толпу пьяных, орущих разбойников, и чтоб все лавки и столы переломаны были, и чтоб табашный дым с бражной кислятиной до рези ели глаза. Но просторная низкая горница, хоть и темноватая, оказалась совсем пустой, только у боковой стены на скамье спал кто-то в лохмотьях. Пол был посыпан свежей, хрустящей под ногой стружкой; оба больших стола были выскоблены до желтизны. Даже образ имелся, правда весь закопченный, – не понять чей. Посреди горницы высилась небеленая грузная поварская печь без подпечья. Ее кирпичи как наждаком были выглажены людскими боками. От печи к стенам тянулась дощатая перегородка с двумя проемами. Один был закрыт синенькой завеской. В другом Осташа разглядел огромного мужика, который сидел на перевернутой кадке и тяпкой рубил на холодец свиные ноги, торчавшие из корыта.
– Полтина Иваныч, здравья!.. – весело крикнул мужику Федька, распахивая зипун. – Хорошо, тепло!.. Уважь брюхо, чем найдется!..
Мужик поднял от корыта голову, по-бычьи тупо посмотрел на Федьку и что-то буркнул.
Осташа пролез по лавке в угол и сел возле маленького окошка, составленного из стеклянных осколков. Одного осколка в переплете не хватало, и дыра была заткнута тряпкой.
Откинув занавеску, вышла кабатчица. Осташа даже вытянулся, подавшись вперед. Это была баба редкой, царской красоты – статная и румяная, с подведенными углем черными бровями. Запон она повязала так высоко, что налитые груди бесстыже переваливались над опояской. Баба несла деревянное блюдо с пшенной кашей, явно кем-то недоеденной раньше, и хлеб в полотенце. Кабатчица поставила блюдо и заботливо выложила на полотенце хлеб – так, чтобы ни один ломоть не свалился на столешницу. Потом она протерла углом запона две ложки и воткнула их в кашу.
– Шапку сымите, иконы у нас все ж таки, – тихо сказала она Осташе, не глядя в глаза.
Осташа стащил шапку и тотчас возненавидел кабатчицу: он ведь не домовой, которого в шапке за столом увидеть – к худу.
– Благодарствую, Феклиста Осиповна, – угодливо поклонился Федька, отгребая ложкой поближе к себе половину каши.
Тут стукнула дверь, и в горницу в облаке пара с шумом и смехом стали вваливаться артельные. Они крякали, топали, оббивая снег, хлопали себя по плечам, сдирали льдинки с бород и усов. Несколько человек сразу облепили печь, прижавшись спинами к горячим кирпичам. При виде артельных Федька приосанился.
– Эх, душа, – крикнул кто-то из артельных, – давай-ка нам с морозцу штоф хлебного на всех!
Кабатчица поплыла за перегородку и вскоре вернулась, держа под мышкой запечатанную бутылку, а в щепотях – стопки, надетые на пальцы, как наперстки. Парень из артельных, довольно сожмурившись, подул на руку и потянулся к бутылке.
– Ох бы обознаться!.. – мечтательно прошептал он под гогот мужиков.
Кабатчица понимающе и покровительственно улыбалась, не пряча выпирающей груди.
Артельные расселись за дальним столом, зазвенели стеклом, и тут кто-то из них заметил:
– Глянь, мужики, – Федор Мильков, приказчик наш!..
Федька, осклабясь, чуть кивнул и расправил кудлатую бороду.
– Ты куда пропал, шпынь? Тут про тебя такие слухи пошли!..
– Федька, правда, что ли, что ты с каким-то разбойником в Илиме сторожа убил, контору спалил, пограбил купца?
Мужики весело смотрели на Федьку.
– На пристань-то вернешься или сразу в Сибирь?..
– Слышь, Федька, ежели за тебя выкуп назначат, так ты от нас далеко не убегай!
– Баба-то твоя вчера Сереге Карягину морду била прилюдно!..
– Иди сюда, нальем!
– Федор, ты ведь должник перед артелью-то! Ежели ты на свой промысел откололся, с артельным перетолкуй!
– Гурьяна сей миг придет, только снизу подымется.
– Федька, гни нос на сторону – Утюгов тебе сейчас его выправит!..
– Да тьфу на вас, мудозвонов!.. – довольно отвечал Федька.
Осташа встрепенулся, услышав про Гурьяну Утюгова. Гурьяна много раз с батей на сплавы ходил, он же и про батину гибель Осташе первым рассказал.
– Гурьян, глянь, кого черт принес! – закричали мужики.
Гурьян входил в горницу, бережливо складывая и сворачивая рукавицы. Он остановился, мрачно оглядел Федьку и Осташу, прошел к своим, выпил чарку, оттер рот и вернулся, боком присел на лавку напротив Федьки. Федька лыбился на Гурьяну, как дурак на пасхальное яичко.
– Гурьян Прокофьич, давай его прямо тут выпорем! – азартно крикнули из артельных.
Гурьян только недовольно повел плечом.
– Ну что, Федор, – заговорил он словно бы неохотно, – как там наши дела с приказчиком с Серебрянского завода? Условился ли ты о становых якорях?
Федька откинулся на стену, важно скрестил руки на груди.
– Другие заботы у меня появились, Гурьяна, – сказал он. – Не до того уж стало. Без меня дале дела делайте.
– Наслышаны мы о твоих заботах, – согласился Гурьян. – Велики заботы, спору нет, – из осляной-то утечь, куда и без того за буйство угодил. Что за рожу разбойную ты там встретил? С кем ты старика сторожа убивал и контору поджигал?
– Это я та рожа разбойная, – глухо сказал Осташа. – Или не узнал меня, дядя Гурьян?
Гурьян перевел на него тяжелый взгляд.
– Узнал, да узнавать не хотел, – признался он. – Быстро же ты без батюшки с пути-то сбился. А вроде уже взрослый… Я слышал, тебя купец Сысолятин в сплавщики нанял, а вона что выяснилось: поджигатель ты и душегуб.
– Может, повязать обоих?.. – предложил кто-то из артельных.
– Брехня то! – закричал Федька, подаваясь вперед и хватаясь за край стола. – Мы с Осташкой невиновны! Это не мы старика прибили и контору подожгли! Мы сами из пожара еле ноги унесли!
– А кто ж тогда, коли не вы? – усмехнулся Гурьян. – Кому надо-то было, кроме вас?
Федька, закусив усы, опасливо поглядел на артельных, пригнулся и вполголоса сказал:
– Это Яшка Гусев, Фармазон, сотворил. Он Остатку сгубить хотел, потому как Осташка знает, где царева казна лежит.
– Чего порешь! – яростно прошипел Осташа.
Гурьян отвел взгляд.
– Мертвы Гусевы, – произнес он. – Один Сашка был жив, да весной утонул. На барке Перехода. Я тебе, Остафий, не стал тогда говорить… Не знал, надо ли.
– Я и сам выведал, – глухо ответил Осташа.
– Ну и все с Гусевыми. Нечего их воскрешать. Сашка один из них живым оставался. Он сам это на допросе капитану Бергу говорил, я слышал. А потом и Сашка вслед за братовьями отправился. Я своими руками с него мертвого железа сбивал. Он в казенке захлебнулся, когда барка на дно легла. Люто, видать, он с цепи рвался, когда тонуть начал. Рубаха – в клочья, рожа – всмятку. Не виси он в ошейнике, не признал был я его. Да, видать, заслужил он такую гибель. А больше Гусевых в живых не было никого. Сказки.
– Я сам Фармазона видел, – упрямо возразил Осташа. – И другие мне говорили, что жив он. Макариха говорила.
– Добрые ли люди говорили? Может, чертознаи, как Макариха-ведьма? Им мертвец – брат, он для них жив, понятно. А ты, когда его видел, перекрестил?
– Из штуцера саданул. Не убил.
– Ну, вот… – печально кивнул дядя Гурьян.
– Да я же сам с ним в Илиме в кабаке жбанил! – изумленно воскликнул Федька. – Он же это был: живой – оглоблей не убить!..
– А ты его до Пугача знал?
– Не знал, да что с того? Зачем кому другому таким подлым именем называться?
– А самозванство с любым именем – дело подлое. Коли даже царев Петров Федорычей на Чусовой две штуки было, мало ли будет Гусевых, когда кладом пахнет? Дураки вы доверчивые.
– Чего ж дураки-то? – залопотал Федька. – Тот Фармазон – человек в чести, при старце Гермоне в Вайлугином скиту живет…
– Ты почему сразу не сказал?! – вскинулся Осташа. Вайлугин скит – это на Шурыше, притоке Серебряной.
– Дак ты бы туда и помчался… – Федька заерзал на лавке. – А нам-то в другую сторону надо, к капитану-то…
– Ах ты змей!.. – Осташа ляпнул в кашу ложку, которую все еще держал в руке.
– Ну видите, – вздохнул дядя Гурьян. – Какой разбойник при старце прятаться будет?
– Да у нас что старец, что разбойник, что сплавщик – один черт! – в сердцах сорвалось у Осташи.
– Ну, по себе-то не суди. Батюшка тебя не тому учил.
– Яшка Гусев это, живой, и нечего тут толочь бестолочь! – отрезал Осташа, нахлобучивая шапку. – Дай дорогу, дядя Гурьян!
– А я еще не договорил, – угрюмо возразил Гурьян, не двигаясь с места и перегораживая Осташе выход.
– Ну, говори!
– А я скажу, что бросать тебе надо эти бредни, – веско сказал дядя Гурьян. – Может, и невиновны вы в поджоге – так ступайте к начальству, покайтесь!
– Я и пошел! И скотину можно извести заглазно, коли масть да кличку знаешь, а меня оговорить и того проще!