– Каким людям? – не понял Осташа.
– Ну, каким? – Писарь хитро посмотрел на него. – Мне, к примеру. Ты прикинь: мне ведь надо тебя в десяти книгах найти да строки подчистить – ты же честный получаешься! Ре… рзелю… бумазеи разные разослать: в Кашку твою, в Илим, в губернию, господам твоим… А так мы раз в год беглым реестру шлем, да и все. А с тебя надо будет еще показанья брать да проверять от других людей. Господь с тобой: эдакая волокита!
– Ах ты, семя крапивное! – разозлился Осташа. – Тебе, значит, честное имя человеку вернуть – лишние хлопоты?!.
– Да плевали тут все на твое имя! – воскликнул писарь. – Тебе-то чего? Тебя что, канонизировать собрались? Имя ему честное подавай, кочетку весельному! Живи, как хочешь! Припечет – народ свидетель, что греха на тебе нет!
– А еще присягу давал, служба! – рявкнул в сердцах Осташа, бросился к дверке в горницу капитана и замолотил кулаками.
Писарь, замычав, рванулся к нему, схватил за руки, начал оттаскивать, завопил шепотом:
– Да ты чего, деревня?! Запорют!..
Сопя, они сцепились, и вдруг дверь распахнулась. Удар в бровь откинул писаря на стол: взметнулись бумаги, покатилась чернильница. Удар в ухо с искрами и звоном обрушил на пол Осташу. Капитан Берг стоял в проеме со злым, перекошенным лицом и левой ладонью судорожно разминал костяшки правого кулака.
– Чего творите, канальи?! – яростно крикнул он. Осташа увидел за спиной капитана, что из его горницы через другую дверь выходят приказчики в тулупах и волосатых шубах, оглядываются и скалятся.
– Ваше благородье! Он буянит!.. – жалобно заголосил писарь.
– В холодную его! Караул! – гаркнул капитан.
– Слово дай сказать!.. – заорал Осташа, приподнимаясь.
Но капитан уже развернулся спиной, перешагивая порог.
– Попомни Степку Чумпина!.. – отчаянно крикнул капитану Осташа. – Того тоже не слушали, а теперь Тагил Кушву душит!..
Капитанская дверь остановилась, не долетев до косяка. Писарь уже вскочил, схватил с подоконника рожок и хрипло задудел тревогу.
– Отставить! – раздраженно приказал капитан Берг.
– Степка Чумпин, вогул, чертознай, тоже «слово и дело» кричал, когда магнит в горе Благодать нашел! – говорил Осташа, поднимаясь на ноги. – Татищев, горный начальник, на полдня всего опоздал, и Демидовы про магнит прознали, завод велели строить! А Степку за то вогулы на горе живьем сожгли!..
Осташа договаривал, уже глядя в холодные, жесткие глаза капитана Берга.
– Знаю сию историю, – оборвал Осташу капитан. – А тебе чего надо?.. Отбой! – через плечо бросил он солдатам, которые на звук рожка затопали за стеной, молча полезли в дверь каморы, сбивая шапки низкой притолокой.
– Помните, ваше благородие, за что осенью велели крестьянина Остафия Петрова в осляную в Илиме посадить? – спросил Осташа.
Капитан сузил глаза.
– Ладно. Пройди туда, – сказал он, подтолкнув Осташу в сторону своей горенки. – Ко мне никого не допускать! – строго велел он писарю, прошел вслед за Осташей и захлопнул дверку.
– Я и есть Остафий Петров, – сказал Осташа.
Капитан Берг был при полном параде: в зеленом камзоле с малиновыми отворотами, со шпагой, в парике и в шляпе пирогом. Правда, камзол его был штопаный, орденская лента через плечо выцвела, пожелтевший от времени парик насорил на плечи капитана мукой, а на сапогах с тупыми носками и высокими голенищами виднелись свежие пятна чернил, которыми денщик закрасил потертости. Капитан выдвинул кресло из-за стола и сел.
– Мне донесли, что сбежал ты, сторожа убил и контору поджег.
– Я только сбежал, а убивал и поджигал не я, – сказал Осташа, стоя перед капитаном. – Но то споначалу рассказывать надо.
– Ну, изволь, – согласился капитан. – Только коротко.
– Батя мой…
– Давай без генеалогии, – поморщившись, перебил капитан.
Осташа споткнулся, не поняв незнакомого слова, подумал и решительно продолжил:
– Батя мой был сплавщиком. При мачехе Лукерье с нами жили братья ее – Гусевы. Четверо их было. Они извозом занимались и кабак держали. – Осташа говорил медленно, в рассказе срезал острые углы, чтобы капитану было понятно: так на сплаве гибежная лодка срезает мысы. – Мачеха еще до Пугача погибла. В бунт Гусевы Пугачу предались. Когда Белобородова прогнали с Чусовой, кто-то из бунтовщиков передал Гусевым бочки с царской казной, чтобы спрятать. Кто передал – мне не известно. Гусевы Чусовой не знали и прятать бочки батю моего силком принудили. Потом хотели батю убить, чтоб свидетеля не осталось. Сами же упились вином из царева клада. Батя от пьяных Гусевых сбежал с золотом и закопал его где-то в ином месте. Гусевы после того в разбой ушли, потому что теперь за потерянную казну ни от властей, ни от бунтовщиков им пощады не было бы…
– А чего ж они с твоего отца казну не стрясли? – сразу спросил капитан. – Он же не скрывался, верно?
– Мой батя на слово был крепкий человек. Он решил, что казну только сам царь Петр Федорович заберет. Он бы и на пытке про казну не сказал.
– Запытать-то все равно могли бы насмерть…
– Тогда совсем бы не осталось надежды узнать, где клад.
– А тебе отец места не открыл? – с прищуром спросил капитан.
Осташа покачал головой.
– А ежели бы Гусевы тебя пытать стали, он бы сказал?
Осташа вздохнул:
– Нет.
Капитан с сомнением хмыкнул, скрестил на груди руки.
– Про клад пытать бесполезно, – с легким снисхождением пояснил Осташа. – Клад на пытошные слова не объявляется, уходит. Фролка, Стеньки Разина брат, сказал палачам о разинских кладах в Жигулях. Его четыре лета воеводы по Волге таскали, заставляли землю рыть, а ни единый клад им не дался.
Капитан насмешливо фыркнул, поразмыслил и спросил:
– А что это, позволь, за притча, будто клад возьмет тот, кто поймет, в чем суть истории? Ну, дескать, четверо братьев Гусевых – скала Четыре Брата?
Осташа понял, что капитан тоже расспрашивал людей о деле.
– Я отгадки ее не знаю, – ответил Осташа. – А клада на том бойце нет. Эта тайна лишь самому царю откроется. Больше никому.
Капитан презрительно сморщился:
– Тщитесь подражать народам иных держав в изобретенье легенд? Образованности у сермяжников недостанет, братец.
Осташа опять не понял, собрался с мыслями и продолжил:
– Батя недавно на сплаве погиб. Так сложилось, что вместе с одним из Гусевых, которого вы изловили…
– Ну-ка, постой! – снова перебил капитан. – Переход – это и есть твой батя?
– Он.
– Значит, я козла в огород пустил, когда Гусева к нему на барку определил?
– Оба же сгибли-то, – возразил Осташа. – Какая разница теперь?
– А почему ревдинский сплавной староста Крицын так ратовал, чтоб я разбойника на барку Перехода посадил?
«И тут Калистратов умысел… – подумал Осташа и сразу вспомнил рассказ Нежданы. – Нет, не случайно тут все…» Но выдавать сплавщиков Осташа ни за что бы не стал.
– Потому что батя лучший сплавщик был. Он всегда барку до места доводил. А приказчик небось и не знал про клад.
– Но теперь, значит, конфузия вышла? Утонули и сплавщик, и разбойник?
В вопросе капитана Осташа почуял подвох.
– Утонули, – твердо сказал Осташа. – Только другие сплавщики про батю слух пустили, что на самом деле он не утонул, а убил барку и убежал, чтобы казну забрать. Но это поклеп. Батя ведь и так казну мог забрать. А слух нужен, чтобы батино имя опорочить и меня к сплаву не допустить. Я-то ведь тоже должен был сплавщиком стать. Я бы хорошим сплавщиком был. Многим нынешним хвост бы прищемил. Вот и оттерли.
– Ты, братец, себя высоко ценишь, – заметил капитан.
– Это к делу уже не относится, – мрачно ответил Осташа. – Чего не стало, того и не было. А Гусевы теперь меня убить рыщут.
– Чем ты им насолил? Ты ведь не знаешь, где казна.
– Не знаю, – согласился Осташа. – Но как-то я им дорогу перегородил… Я думаю, они решили про себя, что разгадали батину загадку. Поняли, где казна зарыта. И сразу меня убрать захотели. Видно, по их мненью, и я могу загадку разгадать и казну у них из-под носа увести, как батя сделал.
– Отчего же они сами сей момент клад не выкопают, чтобы тебе не достался?
– Зима на дворе, – просто объяснил Осташа. Зимой и Бакирка уходит с Четырех Братьев, а пытаря от места отвадить труднее, чем кота отучить сметану жрать.
Капитан размышлял, проницательно глядя на Осташу:
– А может, ты все-таки знаешь?..
Осташа, зыркнув, угрюмо ответил:
– Если бы знал, так они меня трясти бы начали, а не губили.
– Коли они догадались, и ты догадаться мог. Соперник.
– Они не догадались. У них ума с курячью серку. И я не знаю.
Капитан Берг крепко помял бритый подбородок.
– Ну а где скрываются Гусевы?
– Один, Яшка, в скиту. Другой, Куприян, не знаю где.
– А третий?
– Сашка с баркой утоп, сам знаешь.
– А четвертый?
– Малафей-то вовсе полоумный был. Он сгиб, еще когда казну прятали. Упился царевым вином и блевотой захлебнулся. Его на Четырех Братьях и зарыли.
Капитан Берг снова хмыкнул.
– А-ля рюс смерть в бочке мальвазии, – пробормотал он. – Что-то, братец, у тебя в рассказе все эдак эфирно… – Глядя Осташе в глаза, капитан пошевелил в воздухе пальцами, будто бабью титьку пожамкал. – Домыслы одни.
Осташа и сам чувствовал, что как-то шатко все, неуверенно…
– А домыслы потому, что не знаю я ничего, – сказал он даже с обидой. – Как придумал, так уж и поведал.
– Почто же ты со сказками ко мне заявился?
– А я к тебе не сказки про клад рассказывать пришел, – огрызнулся Осташа. – Это ты сказок наслушался от доносчиков своих…
– Так зачем же пришел-то?
– Да как же «зачем»! Меня ведь в побеге, в поджоге, в убивстве обвиняют! В розыске я!
– Ах да… – с досадой вспомнил капитан, встал из-за стола, отвернулся к окошку и захрустел пальцами. – Ну и чего там?
– Яшка Гусев илимскому старосте денег дал, и староста на меня донос настрочил. Ты меня велел в осляную посадить в Илиме. А там ко мне Яшка явился. Сначала хотел через окно меня застрелить, да ружье осечку дало. Тогда он сторожа зарезал и поджег контору, чтобы я сгорел. А я убег. Свидетелем тому Федор Мильков из Каменской пристани, приказчик. Он вместе со мной сидел, все видел, подтвердить может. Ему врать незачем. Его-то в осляную сунули за кабацкий переполох по пьяному делу, случайно. А я не тать, не беглый. Я от хозяев, от оброка не скрывался, недоимок не имею. Я не убивал никого, не поджигал. Я хочу, чтоб с меня грех сняли да обратно домой отпустили.