Резким движением кисти Чуда затянула нить. Паренек поморщился и тихо застонал. Чуда вздохнула с облегчением и изобразила улыбку.
— Прости, — сказала она парнишке. — Это был последний стежок. Теперь иди к маме, скажи, какой ты был храбрый. — Она искоса глянула на Билла. — Почти как сам пророк.
Мальчик ошалело улыбнулся — и убежал, улыбаясь во весь рот.
— Так ты слышала? — спокойно спросил Билл, оглядываясь по сторонам.
— Когда раненый с рукой на ампутацию говорит только об этом, поневоле поверишь в важность темы.
Билл покачал головой.
— Мне суть представляется чрезмерно очевидная попытка сменить тему, — пророкотал Балур.
Улыбка, так приятно смотревшаяся на лице Чуды, исчезла. Чуда уставилась в пол и пробормотала:
— Мне надо лечить людей.
— Прижигать раны, наверное? — осведомилась Летти.
Конечно, она понимала: не стоит злить того, кто может тебя сварить заживо вместе с одеждой. Но боги, эта особа сидит так спокойно, будто ничего не случилось. Она ведь солгала, она убила. Летти не собиралась оставлять это безнаказанным.
Но когда Чуда посмотрела ей в лицо, Летти поняла, что ударила слишком сильно. В глазах колдуньи замерцало что-то яркое и резкое. И очень опасное.
— А чего еще вы от меня хотите? — прошипела Чуда — словно вырвалось наружу пламя. — Я нанесла половину этих ран. Я не могу повернуть время вспять. Не могу исправить сделанное. Я сорвалась. Я иногда срываюсь. Нечасто. Но прошлой ночью — сорвалась. Так что я могу встать и объявить всем: да, это сделала я. А они меня свяжут и сожгут или сделают что-нибудь не менее скверное. И я умру. Но если я буду молчать, я смогу сделать хоть что-то полезное. Например, лечить раненых.
Летти заколебалась. Сказано было резонно.
— И все суть пребывающее хорошо и спокойно, пока ты не делаешь это снова, — сказал Балур.
— Ты прав, — подтвердила Чуда, резко мотнув головой. — Наверное, мне стоит покончить с собой. Я слыхала, что ножом по запястью — очень эффективно. А может, мне не убивать себя — а попросту поддаться своей природе? Позволить прошлому взять верх? А если уж поддамся, отчего бы мне не поджарить вас всех? Я с удовольствием погляжу, как вы горите.
Она глянула на Балура.
— Твое мясо обвалится с костей прежде, чем ты занесешь свой молот. Вы понимаете, что часть меня до сих пор этого хочет? С тех пор как я повстречала вас, мне искренне хочется узнать, как вы будете пахнуть, зажаренные.
Чуда медленно обвела всех взглядом — тяжелым и не очень добрым.
— Но я не жарю вас. Потому что я стала лучше. Потому что я могу делать нужное другим. Потому что я еще верю в то, кем могу стать.
Летти искренне пожалела Чуду. И честно говоря, даже ощутила прилив симпатии. В определенном смысле обе они так похожи. Как-то это забылось за последние сутки — наверное, вылетело из головы в тот миг, когда огонь Чуды изрядно подпортил прическу Летти.
Но сейчас ее больше заботила не прическа и взаимное сходство, а пальцы Чуды — они тряслись и дымились.
— А как близко вы к срыву прямо сейчас? — осведомился Билл, отступая на шаг.
— Просто позвольте мне лечить этих людей, — попросила Чуда, стиснув кулаки. — Позвольте исправить хоть малую часть вреда, который я причинила.
Летти с Балуром переглянулись. Ящер пожал плечами.
— Она суть жалеет, — сказал он. — Многие убийцы имеют жалеть потом. Но это не предотвращает нас от становления теми, кто вешает убийц по деревьям или становления теми, кто бьет убийц до тех пор, пока они не перестают двигаться.
Чуда вскочила. Очень быстро. Ножи скользнули в ладони Летти в тот же миг, когда с губ сорвалась божба. Балур отшагнул, чтобы дать место замаху. Билл застыл, широко раскрыв рот.
От места проповеди ветер донес пронзительный голос Фиркина. С ним мешались смех и стоны.
— Смотрите, клянусь Лолом, это он! В самом деле, он!
В воздухе закружился восторженный девичий вскрик, врезался в повисшую неловкость, отразился от тяжелого молчания ее соучастников и наконец рикошетом попал Летти в рассудок.
— О боги! Посмотрите на него! — столь же сочно и возбужденно вскрикнула другая девица.
Медленно, стараясь как можно дольше удержать в поле зрения Чуду, Летти повернулась в сторону голосов.
Широко раскрыв рты, сопя и пламенея взглядами, с энергией и яростью стаи адских гончих, только что вырвавшихся из преисподней, на Билла бросились две девицы подросткового возраста.
— Ты же пророк! — выдохнула одна. — Как настоящий!
— О боги, у него топор! — взвизгнула вторая.
Она ткнула пальцами в рукоятку. Девице было, наверное, лет четырнадцать. Брюнетка, волнистые волосы собраны в два хвостика, одета в длинную, запятнанную кровью рубаху со слишком низким, на взгляд Летти, вырезом на груди. У подруги вырез было заполнить в особенности нечем, но зато имелись большущие, как плошки, глаза, вперившиеся в лицо Биллу.
Он же выглядел как невольный участник скандала, в который попал, навещая почтенного престарелого родственника. Ситуация жуткая, но что сказать или сделать — непонятно.
— Можно мне, э-э, дотронуться до вас? — спросила брюнетка.
Летти увидела, как губы Билла задвигались, образуя слово «нет», но звук так и не родился. Она глянула на Чуду. Тавматобиолог наблюдала сцену озадаченно, но с очевидным отвращением.
Делать нечего. Надо брать инициативу в свои руки.
— Билл, ради всего святого, отправь ее подальше, пока не явился ее отец и не обвинил тебя в чем-нибудь непристойном.
Слишком поздно.
— Эй, ты! — рявкнул мужчина, подходящий снизу. — Что за хрень ты творишь с моей Мэйзи?
Мужчина был обширный и очень крепкий с виду. На талии — немного жирка, туго стянутого завязкой передника, но при этом — толстенные запястья и широченные плечи. На голове — кепка, на верхней губе — несуразные усики.
Билл отпрянул, беспомощно развел руками.
— Да я ничего, клянусь… я ничего такого не хотел… разве что… ну…
Летти скрипнула зубами. Она еще не спрятала ножи. А от Балура сейчас помощи не дождешься. Вон, лыбится во весь рот.
Но разгневанный отец пригляделся к Биллу.
— Ох! — выговорил родитель и смущенно добавил: — А-а, это вы. Я, в общем, простите, ваша, э-э, пророческость… ну, я мешать не хочу, в общем.
Он стянул с головы кепку и принялся ее мять.
— В общем, если вам Мейзи приглянулась, она девица что надо. И если вы, ну, того… то это для нас честь… ну, если вы с ней…
Билл шире развел руками и дальше отступил от Мейзи. Но выражение ужаса на его лице не изменилось.
— Ну, ей же всего четырнадцать, — пробормотал он, и, окинув девицу взглядом, добавил: — Или вроде того…
— Точно четырнадцать! — подтвердил папа, отнюдь не смущенный, а скорее в благоговейном восхищении.
Он глянул на дочь.
— Видишь, вот прямо года твои и вызнал!
Он постучал пальцем у правого глаза.
— Прозрение у него, вон. Прям как евойный голос — и вещает.
Обуянная отчаянием Летти так закатила глаза, что едва не увидела собственную голову изнутри. Боги, прозрение! Да четырнадцать лет у девицы на лбу написаны. И на прочих частях тела тоже. Впрочем, на лице фермера тоже кое-что написалось. Родитель придвинулся к Биллу.
— Э-э, простите. — Он замялся, страшнее прежнего терзая кепку, и его обширные щеки вдруг запунцовели. — А мне, это, можно притронуться к вам?
Билл попятился, издавая неопределенные звуки.
Больше Летти терпеть не смогла.
— Ладно, хватит на сегодня интимностей, — сообщила она, ступая между Биллом и поклонниками. — Его пророческости нужно отдохнуть от ваших, э-э, чудачеств. Он провозвещает вам отвалить, пока я не отвесила вам пинка.
— Да, это суть пророчески, — прошептал Балур, кивая.
Летти его проигнорировала.
Родитель и дочь с подругой попятились, причем папаша попробовал поклониться, споткнулся о собственную ногу и чуть не грохнулся наземь. Летти повернулась к ним спиной и попыталась донести до Билла всю сложность и неприятность ситуации:
— Со временем станет еще хуже. И будет до тех пор, пока они не осознают, сколько дерьма Фиркин напихал им в уши. А когда осознают, настанет полный финал. Так что позволь мне повторить еще раз: надо собрать золото, привести фургон, погрузиться и убираться отсюда куда подальше.
— Ты просто собралась бросить этих людей? — осведомилась Чуда.
У Летти сжались кулаки. Похоже, кое у кого начисто отсутствует инстинкт самосохранения. У Балура, конечно, хватает недостатков — но не таких. Ящер уже направился вглубь пещеры.
— Я не только собралась их бросить, — сказала Летти. — Я собралась очень активно удрать от них и убедить их не следовать за мной. Если надо, острием меча.
— Но когда Консорциум драконов выяснит, что здесь произошло, узнает, что все эти люди участвовали… боги, и ты обвинила меня в убийствах!
— Да, — подтвердила Летти. — Ведь ты убийца.
Летти не раз говорили, что такт — не самая сильная ее сторона. Но Летти не испытывала в такте никакой потребности. Мир вокруг не слишком-то тактичен. Его нужно принимать как есть — или делать вид, что он другой, в один прекрасный миг принять от него железо в кишки и наконец показать всем и вся свое настоящее нутро.
— Заметь, сюда этих людей привела не я. Я даже этого и не предлагала. Не я убила Мантракса. Свою часть плана я не испортила ни в малейшей части.
Летти слегка — но вполне жестоко и цинично — усмехнулась в ответ.
— Но их убьют.
— Скорее всего, — подтвердила Летти.
Билл коснулся ладонью ее руки.
— Погоди. Это что, в самом деле?
Такой симпатичный. И наивный.
— Как думаешь, что сделает Консорциум, когда узнает о смерти своего члена? — спросила Летти. — По-твоему, пожмет плечами, спишет все на невезение и примется за очередную конфетку? Или примчится сюда, полыхая огнем направо и налево, чтобы показать, что бывает с осмелившимися задираться?
Балур хохотнул. Все посмотрели на него.
— Пардон. Мне случилось подумать, что драконы суть не вполне уважающие конфеты. Я понимаю, оно есть не вполне уместно сейчас.