— У нас проблема, — сказала она, низводя его с небес на землю.
— Если это суть не про способ тратить наше золото, то я имеюсь не слишком заинтересованный, — прокомментировал Балур.
— К счастью, проблема касается именно золота, — с ноткой язвительности сообщила Чуда.
Летти внимательно посмотрела на ладони тавматобиолога. Кожаные поводья не задымились. Похоже, пока все в порядке.
— Ох… — виновато выговорил ящер.
— Видите ли, дело в том, что мы тратим деньги, — уже спокойнее поведала Чуда.
— В самом деле? — усомнился озадаченный Билл.
— И где суть имеются шлюхи? — осведомился Балур, сияя желтыми глазами так, словно наблюдал вражескую сталь у самого горла. — Где имеется вино?
Чуда мрачнела на глазах. Билл подумал, что начинает понимать, отчего она проводит столько времени с толпой.
— За этой повозкой следуют больше трех сотен мужчин, женщин и детей, — терпеливо пояснила Чуда. — Большинство прожило жизнь в полнейшей нищете. Они ничего не взяли с собой, потому что у них все отнял Консорциум. Их нужно кормить, одевать, лечить…
— Погодите-ка тебя на минуту, — перебил Балур, — и это мы суть за все платим?
Чуда развернулась к нему. Верхом она доставала аналезу почти до шеи, что добавляло железной решительности взгляду.
— А ты предпочел бы, чтобы они умерли от голода? Или от заразы?
— Ну конечно! Как вообще можно иметь задание аналогичных вопросов? — развел руками Балур.
На этот раз руки Чуды явственно засветились красным.
— Летти, мы же не хотим погубить три сотни душ, — быстро вставил Билл, — мы просто слегка их…
Взгляд Летти накаленностью немногим уступал ладоням тавматобиолога.
— Я же сказала тебе поговорить с ними! Ты ничего не сделал! Теперь я требую: иди и поговори! Покончи с этим! Или я покончу с тобой и попытаю свое треклятое счастье, удирая от толпы приставших к тебе дегенератов!
— Они фермеры! — отрезала Чуда с той же яростью. — Стригальщики, портнихи, пастухи. Простой честный рабочий люд.
— Как ты сама сказала, они голодают, голы и босы и больны. По мне, это так близко к дегенерации, что я не улавливаю разницы.
Билл подумал, что ситуация стремительно накаляется, и вмешался.
— Кстати, а сколько именно мы расходуем? — спросил он, надеясь, что траты совсем небольшие.
Ведь золота — целый фургон.
— При текущих расходах золото кончится через восемнадцать месяцев, — ответила Чуда. — Но, принимая во внимание постоянный рост толпы, похоже, деньги закончатся раньше.
— Полтора года? — спросил Билл, похоже единственный не онемевший от изумления.
Он обернулся и поглядел на кучу мешков. Как же этого может хватить всего на восемнадцать месяцев?
— Но Мантракс собирал годами…
— Он почти ничего не тратил. Только брал. Брал. Брал!
Каждое повторение все больше походило на пощечину.
— Он обложил налогами все и не давал ничего. Его состояние лишь росло.
— Ну, так и мы можем… — заговорил Билл — и осекся, представив, как звучат его слова.
— Ты хочешь править как Мантракс? — спросила Чуда, склонившись к нему.
Билл видел огонь, пляшущий в ее глазах.
— Ты хочешь стать таким?
Ох, боги! Нет, конечно. Ведь Билл и ввязался в бучу, чтобы послать подальше драконью жизнь и начать человеческую.
Но… всего полтора года…
Он захотел обернуться и снова поглядеть на золото, понять, как быть и что делать. Удалось лишь наполовину — Летти ухватила за шиворот и дернула.
— Они — опасность. Они, мать их, обкрадывают нас! Поговори с ними. Останови все это! Иначе я возьму то, что ты называешь своим мужским достоинством, и забью тебе в глотку так глубоко, что ты просрешься яйцами!
Похоже, привычка расчленять дала Летти глубокие познания в анатомии.
— Ну да, — промямлил Билл, физически ощущая накаленную добела злость. — Ладно. Я попытаюсь разубедить их. Ну, чтоб они разошлись или вроде того.
Летти коротко и резко кивнула — скорее, не в знак одобрения, а чтобы дать выход гневу.
— Но если они, э-э, станут меня рвать на части, я был бы очень благодарен, если бы ты вступилась, — добавил Билл и замолчал, ожидая ободрения.
Балур промолчал. Чуда отвернулась. А Билл глядел на Летти в надежде на согласие. Долго.
И напрасно.
28. Исследуя его расцветающие достоинства
Билл нервно откашлялся.
— Все могут меня слышать?
Повисла тишина.
Фургон поставили у края дороги, рядом с небольшой рощей. Билл взгромоздился на него, ощущая себя припертым к стене. Впереди топтались, добивая чахлое пшеничное поле, три сотни народу. Летти с Балуром и Чуда стояли сбоку от фургона, поглядывая то на оратора, то на толпу, и не казались готовыми прийти на помощь.
Билл поискал взглядом Фиркина — тот торчал в задних рядах, сжимал в руках большой глиняный кувшин и вдохновенно пил из него. Глаза красные, бороденка мотается туда-сюда в такт глоткам. Наконец старик прервался, чтобы вдохнуть, уставился на Билла и приветливо помахал ему.
Пьянчуга почти все время бродил в толпе, проповедуя слово пророка, — но и не думал поговорить с Биллом, чтобы это слово услышать. Билл удивлялся не меньше остальных, находя вдруг новые собственные эдикты. И похоже, главный из них гласил: «Дайте Фиркину напиться вдоволь!»
Интересно, попадет Летти в старика ножом с такого расстояния? Правда, не факт, что она попытается, даже если ее попросить. Но все-таки она по-прежнему нравилась Биллу. Глупо, конечно. Куда ни глянь, хуже человека не сыскать. Быстро злится и сразу пускает в ход железо. И думает почти только о себе и о золоте.
Однако под яростью и гневом пряталась другая Летти — другой человек в том же теле, — столь же скорая на шутку, как та, первая, на удар.
Помнится, спустя два дня после того, как опустошили пещеру Мантракса, Летти с Биллом ехали в фургоне, Балур, еще разгневанный собравшейся толпой, вышагивал на полмили впереди, а Чуда с Фиркином, каждый по-своему, утешали и окормляли народ.
— А что ты собираешься делать с ним? — спросил Билл.
— С чем?
Он указал пальцем на золото. Летти закинула выбившийся локон за ухо, нерешительно качнула головой. В эту минуту она показалась на удивление беспомощной и беззащитной.
— Не знаю, — смущенно выговорила она.
Ответ застиг Билла врасплох. Во всем остальном Летти казалась такой уверенной и деловитой.
— Ты даже не мечтала о том, что сделаешь?
Она пожала плечами и ответила вопросом:
— А ты мечтал?
Настал черед Билла смущенно замолчать.
— Я не знаю… — выговорил он, но спохватился — ведь это не совсем так, а Летти, похоже, говорит от чистого сердца. — То есть, в общем-то, когда мечтал о богатстве, я всегда думал, как обойдусь с родительской фермой. Как вложу деньги в поля и животных, чтоб она стала настоящей фермой, доходной, а не способом перебиться с пятого на десятое. Тем, чем всегда хотели ее сделать мои родители.
— А что сейчас? — спросила Летти, глядя на петляющую тропу, на колеи и рытвины и крутой поворот впереди, уводящий к неизвестности.
— Я не знаю. Не было времени мечтать, с тех пор как я потерял ферму. Я сосредоточился на том, как отнять ее у Мантракса, а не на том, как буду хозяйничать.
— Раз не знаешь — отдай мне, — сказала она, по-прежнему не глядя на него, однако улыбаясь самыми уголками губ.
— Но ты и сама не знаешь, что делать с деньгами.
Она крутанула головой, взмахнув собранными в хвост волосами.
— Я расплавлю твою долю, сделаю статуи и поставлю в каждом городе на площади.
— Стильно.
— О, статуи будут чудовищной вульгарности: большие, крикливо раскрашенные, усаженные здоровенными самоцветами. Но вот лица я прикажу сделать в точности как мое. Чтобы я узнавалась. Никто не будет знать, кого статуи изображают, но решат, что, наверное, кого-то очень важного. И когда я появлюсь в городе, из-за статуи все меня узнают.
— А ты тоже будешь в здоровенных крикливых каменьях? — осведомился Билл, откинувшись на борт фургона, с удовольствием слушая неожиданно шутливую спутницу.
— Несомненно.
Он едва не расхохотался, но сдержался, соблюдая правила игры.
— Мне же нужно, чтобы меня узнавали, — пояснила Летти.
— Ну узнают, и что тогда?
— Тогда они скажут друг дружке: «Это же та, в честь которой статуи! Наверное, она великий человек». И все станут выполнять мои приказы, ведь никто не захочет узнавать на своей шкуре, что случится, если не выполнить приказ. И принесут мне все, чего захочу. И мне больше не придется тратить ни единого пенни.
Он захохотал раньше, чем она, — но всего-то на долю секунды.
А теперь она стояла с каменным лицом, глядя на толпу, которая большей частью игнорировала Летти. Все глядели только на Билла.
— Все могут слышать меня? — спросил он снова.
Само собой, никто из тех, кто слышать не мог, вопроса не слышал и потому голоса не подал. Билл лишь тянул время, не зная, с чего начать.
— Э-э, — наконец начал он.
Эх, надо было написать речь заранее. Но Билл слишком долго откладывал, надеясь, что пронесет и выйдет само собой. Оно и выходит, но как-то боком.
— В общем, вот что привлекло мое внимание, — продолжил Билл.
Так его отец всегда начинал суровые отповеди.
В общем, вот что привлекло мое внимание: ты пнул цыпленка и он пролетел аж полдвора.
В общем, вот что привлекло мое внимание: у тебя, похоже, руки растут из задницы.
В общем, вот что привлекло мое внимание: твоя мама поймала тебя исследующим свои расцветающие достоинства.
Да, немного суровости, серьезно и начистоту…
— В общем, вот что привлекло мое внимание, — повторил он, набираясь решительности и стараясь, чтобы голос звучал тверже. — Кое-кто из вас считает, будто я пророк. Будто я убил Мантракса. Будто я…
Его слова заглушил шторм восторженного уханья и завывания. Люди запрыгали, завопили. Билл увидел обливающегося — в буквальном смысле слова — слезами мужчину. К Биллу потянулось множество рук. Люди сгрудились у фургона. Билл отступил на шаг и споткнулся о мешок с золотом. Из толпы вылетел белый лоскут и приземлился на лицо. Билл снял его, посмотрел: трусы. Женские.