Черный же оставался на земле, ходил по кругу, и вокруг вздымалась стена пламени, росла все выше. Она испепеляла и стрелы, и копья, и воинов.
Красный обрушился наземь, будто живой таран. Строй солдат попытался рассыпаться, развернуться, удрать. Но сзади напирали жаждущие крови собратья. И те и другие жутко и мучительно погибли. А красный снова взвился в небо.
Голова черного высунулась за стену огня, захватила полный рот орущих солдат, затащила внутрь. Зеленый носился туда и сюда, непрерывно полосуя огнем землю, словно дитя, стирающее написанное мелом на доске.
А затем на зеленого напали грифоны. Их осталось гораздо меньше прежнего — может, всего половина от начавших битву. Но они по-прежнему оставались черными сгустками перьев, когтей и ярости, градом падая из тьмы на драконью спину. Клювы вздымались и били, когти выдирали полосы чешуи и плоти. Дракон верещал и выл, жег себя же, судорожно выдыхая струи пламени, — но умер прежде, чем убил всех. И рухнул в грязь беспомощной грудой мяса.
85. Полет фантазии
Этого не могло быть.
Никак.
Киантракс запретил себе верить в происходящее. Это трижды проклятая галлюцинация, навеянная дымом вулкана.
Затем в открытую рану на боку проник бронзовый дротик. Боль вспыхнула такая, что мир задрожал перед глазами. Киантракс завыл.
Этого не могло быть!
Но было.
Все казалось настолько простым. Армия выстроилась, готовая снести все и вся. Еще день отдыха и флирта со Скуррантракс — и прощай, назойливое общество коллег. До встречи через год! И вот появилась такая жалкая, такая очевидная шпионка пророка. Было столь забавно наблюдать, как она дрожит.
А потом она вдруг заявила, что пророк собирается украсть золото. И оскорбляет драконов! Шпионка покорно передала оскорбления. Это уже оказалось чересчур. Плюс к тому — висящий облаком жуткий смрад из пасти Бруантракса. И потому Киантракс захотел сам засеять землю смертью. Раз и навсегда показать всем тварям этой проклятой долины, почему стоит бояться драконов. Киантракс решил стереть, к Суевой бабке, весь мир гнусного ублюдка-пророка.
И ведь получилось! Киантракс прикончил этот мелкий кусок дерьма!
И тогда…
Святые боги, эти ничтожества возымели наглость напасть. Атаковать его, Киантракса!
Сначала он смеялся. Они бросались к нему, словно мотыльки, летящие в пламя. А потом вдруг умер Хорантракс. В глубине души Киантракс даже злобно захихикал. Ведь сдох убожество Хорантракс! Экскременты в драконьем обличье, заноза в пальце, терзавшая столько лет, — и выдернули ее людишки, жалкие крестьяне, ничтожества, так легко умиравшие перед великим Киантраксом. Но часть души, не хихикавшая в глубине, отчаянно вопила, что происходит жутко неправильное, невозможное, поразительное. Как они смогли?
Рядом с хихиканьем родился страх.
Но позвольте, разве не смешно бояться их? Они подлы и низки. Их невозможно бояться. Лев не может пугаться ягненка. Потому Кианракс кусал, терзал, плевал огнем — и убивал, убивал, убивал. Пусть видят его превосходство! Пусть поймут, как напрасна и мимолетна их победа.
А затем погибла Скуррантракс. Ее стройное гибкое тело бессильно пало наземь, желтым блеклым монументом извращению природного порядка.
Не то чтобы Киантракс любил ее. Ничего подобного и в помине не было, никакой связи и слабости — по крайней мере, с его стороны. А вот Скуррантракс он был отчаянно нужен. В общем, безответная любовь. Но в груди родилась странная боль, какой Киантракс раньше не знал. Она язвила горше нытья в раненых боках и крыльях.
Уже двое мертвы — не только выродок Хорантракс, но и чудесная грациозная Скуррантракс. Происходит не просто случайное, пусть и чудовищное, искажение миропорядка. Это его фундаментальное изменение. Мир вдруг обрушился в свободное падение, покатился кувырком в безумие. Киантракс снова ревел, снова кусал и полосовал когтями, раскрасил все вокруг в цвета огня и крови.
Но почему-то, вопреки всем ожиданиям, этого оказалось мало. И вот Куиррантракс — мертва. И в Кондорре остались только Киантракс с Бруантраксом. Драконы стали вымирающим видом.
Этого не могло быть.
Но было.
Киантракс встал на задние лапы, распростер крылья. Пусть видят, какой он огромный, величественный! Пусть лицезреют, на кого посмели напасть! Он же почти бог! Вот, глядите — это не какой-то абсурдный фальшивый пророк. Почему они не хотят видеть?
Почему не видят?!
Словно огромная пила вспорола внутренности, и победительный яростный рев превратился в крик боли.
Ослепительно вспыхнув, с небес упала молния — и новая пила вспорола грудь. За ней — третья и четвертая. Киантракс отшатнулся, его мышцы судорожно сокращались. Трепещущее тело не хотело слушаться. Новая молния ударила в щеку. В ноздри проникла вонь горелой кожи. Посыпалась чешуя. Они изуродовали его! Осквернили!
Это же его маги. Те, кого он нанял, оплатил своими деньгами. Как они посмели?!
— Предатели! — заорал он. — Неблагодарные!
Но вместо слов изуродованная пасть изрыгнула лишь неразборчивый отвратительный хрип. Киантракс с ужасом осознал, что изъясняется, как Хорантракс. И заплакал от боли, ужаса и обиды. Ведь он столько сделал для долины. Он же ее гребаный господин, повелитель!
Он рухнул под ливнем молний и лег, трепеща, в грязи. Когда вокруг столпились солдаты, он уже не смог защититься.
86. Красный террор
Балур видел, как черного дракона свалил впечатляющий фейерверк, устроенный магами Консорциума. Теперь остался лишь красный — мощное грубое чудовище, семьдесят ярдов узловатых мышц. Его чешуи были такой толщины, что их удалось лишь слегка поцарапать и запятнать чужой кровью. Дракон испускал одну огненную волну за другой, выжигая поле, оставляя полосы, сплошь усыпанные обгорелыми трупами.
Отчаяние завладело Балуром. От ярости мутилось в глазах. Всякий раз, когда он почти подбирался к дракону на расстояние удара, какой-нибудь ублюдок успевал раньше. Слишком много народу вокруг. Балур видел, как грифон выбил глаз бурой твари. Ящер хотел протолкнуться сквозь толпу воющих солдат — но та оказалась слишком плотной. Кто-то легкий и проворный выбрался наверх и бежал по плечам и головам, но когда ящер попытался повторить трюк, то лишь давил людей и сшибал наземь. Тупые хрупкие людишки!
— Я суть гребаный пророк! — ревел он. — Суть пропустите меня, чтобы я свершил гребаное святое возмездие!
Но в гомоне битвы его никто не слышал. Потому Балур кинулся к желтому, старавшемуся переломить ход битвы. Но как только Балур занес стрелку над головой, чтобы засадить глубоко в бок, дракон взмыл в небеса и не спускался, пока его не сшибли гребаные катапульты, трусливо прятавшиеся на самом краю поля битвы. Балур едва не заорал от радости, когда зеленый дракон сжег их и повернулся к ним спиной. А мордой — к Балуру, словно увидев его среди суматохи. Балур поднял стрелку, нацелил между драконьих глаз.
— Ты, засранец, будь идущим ко мне! — прошептал ящер.
Шепот невозможно расслышать в лязге и криках битвы. Но Балур чуял нутром: дракон услышал и понял. Больше не нужно проталкиваться сквозь толпу. Слава аналеза летит сама на ярко-зеленых крыльях. И сейчас случится то, о чем напишут и что будут передавать из поколения в поколение, о чем родители расскажут детям. И что утопит Балура в женщинах и вине.
И вдруг — трижды траханные грифоны! Да проклянут боги того ошалелого от похоти орла, который в окутанном романтической дымкой прошлом вздумал залезть на сраную львицу! Пусть Вруна оплюет память шлюхи-львицы, выходившей свое ублюдочное потомство, которое теперь, спустя многие столетия, гадит на мечту честного аналеза!
Зеленый замертво пал на землю.
Балур даже не удивился, когда маги, мать их за ногу, завалили черного. Конечно, они завалят. Все курвы, как один.
Остался только красный. Титанический зверь. Армия нападала и откатывалась снова и снова. Вокруг росли горы трупов. Красный проламывался сквозь них, расшвыривая мясо и пламя.
Сверкнули потускневшие молнии — бесполезно. Маги уже растратили свою мощь. Несколько оставшихся всадников на грифонах развернулись и кинулись на красного. Он взмыл в небо — и трупы грифонов посыпались как дождь. Дротики отскакивали от чешуи. Стрелы сыпались к ногам опустившегося дракона, переломанные надвое.
В конце концов человеческий натиск угас. Люди обессилели. Все, что они еще могли, это изображать ничтожество перед исполинским зверем.
Наконец, глядя на побоище, на падающих с неба проклятых грифонов, Балур ощутил: его касается — и давит — перст судьбы.
Вот оно! Самое великое мгновение его жизни.
И тут, словно бог потянулся с небес и растолкал солдат, в толпе открылся прямой путь от Балура к чудовищу.
Аналез набычился, занес стрелку над головой и кинулся в драку.
87. Мечты — в жизнь!
Перед ним встала гора плоти, отвесный утес ярости. Дракон ревел, полосовал когтями, плевал огнем, отправлял в могилу дюжину людишек каждым выдохом. Несколько солдат цеплялись за его спину, отчаянно рубили толстую чешую.
Балур ускорился. Всякая его частица пела от восторга и решимости, согласно неслась к общей цели.
Дракон повел головой, прицелился, выдохнул.
Балур кинулся вправо, покатился. За спиной мир взорвался огнем. Балура окатило жаром. Но аналез уже вскочил на ноги и понесся вперед.
— Давай! — ревел он. — Будь суть идущим ко мне, жирный ублюдок! Ты, мелкочленная раздутая игуана!
В гаме и гомоне сражения, в криках умирающих и воплях наступающей армии дракон никак не мог услышать Балура. Но аналез знал: проклятый зверь слышит.
Балур врезался в рев дракона, плотный, как стена — не первая, какую ящеру доводилось проламывать. Он мчался, не задержавшись ни на мгновение. И сжимал в руках стрелку.
Дракон опустил голову, открыл пасть — поприветствовать гостя.
Летти мертва.
Драконы мертвы.
А Балуру плевать с высокой колокольни.