Она почти еженедельно отсылала поздравления своему любимому Витюше Лютому, который трудился, по словам Валентины, на золотых приисках Колымы, добывая стране валютный резерв, и которого она ждала уже долгие пять лет, с тех пор, как он сбежал очередной раз со следственного эксперимента и прятался в ее крохотной комнатке в портовском общежитии, до того злосчастного момента, пока нос в нос не столкнулся в центре города с начальником уголовного розыска города Магадана Семеном Стукачевым, который, имея феноменальную память на лица своих «подопечных», тут же арестовал наглого бандита и определил в местное СИЗО. На этом быстротечная вольная жизнь «опасного преступника» Лютого вновь прервалась.
Валентина накинула телогрейку, рукавицы и резво, как хороший матрос парусного фрегата спускается по вантам с рей на палубу, соскользнула по обледенелым леерам и вертикальным трапам на причал в объятия местного «Казановы», любвеобильного бригадира Кости Санкевича.
— Куда торопишься, Валюха, — Костя стиснул, длинными руками, аппетитно выпирающие из-под расстегнутой фуфайки, симпатичные формы девушки. — Осталась бы еще на смену, куда тебе торопиться, ведь дома никто не ждет, — продолжал бригадир, пытаясь проникнуть холодными руками под шерстяной свитер девушки. — Или еще надеешься своего зэка-золотодобытчика дождаться. А то давай, после смены я тебя приласкаю.
Валентина с силой оттолкнула бугра, да так, что тот, запнувшись о рельсы, с тяжелым вздохом и мерзким хрустом плюхнулся задом в снег. Раздался унизительный хохот докеров, мигом столпившихся вокруг сцепившейся парочки и с радостью римских граждан, наблюдающих за происходящим на сцене Колизея, под названием причальная стенка порта Магадан, матерые грузчики радостно, словно малые дети, хлопали в ладоши и закатывались от смеха.
— Ну что, бугор, облом, не прокатило, — крикнул кто-то из толпы, — смотри, начальство не любит, когда пользуются их собственностью.
Бригадир встал, отряхнул телогрейку, похлопал овчинными рукавками по замасленным ватным штанам и хмурым, недобрым взглядом обвел бригаду.
— Смеется тот, кто смеется последний, — изрек он запомнившуюся ему фразу и махнул рукой.
— Ай-да, братва, перекусим, а через часик закончим с этим судном и рванем в кабак, я угощаю. А ты, профсоюзно-зэковская подстилка, — он повернулся к Валентине, которая, между делом проверяла ходовую часть мостового крана типа «Ганс», что в порту величали метким прозвищем — «Месть за Сталинград» — ты еще ко мне на коленях приползешь, когда в кадрах узнают, с кем ты ведешь тайную переписку. Крановщица, не обращая ни малейшего внимания на ядовитые фразы бригадира, лишь монотонно постукивала маленьким железным молоточком то по колесам, то по сварке, проверяя целостность швов.
— Ищи себе замену, халява, или я буду просить главного инженера и главного диспетчера порта перевести тебя на другой причал, там себя и покажешь со всех своих б…х сторон.
— Ты чего, Костян, распетушился, не знаешь, разве, что наша Валюха лучшая крановщица в районе, — эти слова принадлежали седовласому с коростой на обмороженных щеках, коренастому докеру, — ты народ сначала спроси, а мы сами решим с кем работать, а то так не долго и самому слететь с бригадирства.
— Ребята, не ругайтесь, я не в обиде, дайте мне часок, я только домой сбегаю. Что-то на душе не спокойно, может, чайник забыла выключить, или утюг.
— Давай, беги, дружно отозвалась бригада, — только через час, чтобы, как штык была на своем месте.
Валентина махнула рукой и шустро юркнула под вагон с пиломатериалами, чтобы не давать крюк. Миновав проходную порта, она на ходу послала воздушный поцелуй молоденькому, коротконогому, непропорционально сложенному, вохровцу. Тот простодушно расплылся в дебильной улыбке и помахал рукой симпатичной крановщице. Затем девушка легко, как молодая лань, на ходу заскочила в служебный автобус, который, нервно провернув задние скаты на укатанном снегу, медленно двинул к освещенному редкими огнями рыжих фонарей, центру города. Через десять минут запыхавшаяся Валентина уже стояла у дверей своей квартиры, роясь в дамской сумочке в поисках ключей.
С третьего этажа ей навстречу спускался какой-то военный в белом полушубке, перетянутый кожаной портупеей. У Валентины отчего-то екнуло сердце и защемило в груди. Что-то такое знакомое и далекое вдруг нахлынуло на ее душу теплой и ласковой океанской волной.
— Привет, Валюша, не узнаешь? — военный приблизился почти вплотную.
— Господи, Витенька, — девушка припала к груди военного и тихо заплакала.
— Как ты, откуда, почему на тебе эта форма?
— Откуда,… оттуда, вот зашел тебя навестить и кое о чем попросить, поможешь.
— Ну, ты ведь знаешь, дорогой, для тебя все сделаю, только через сорок минут мне надо быть в порту, закончу смену, и скоро будем вместе. «Ангару», будь она трижды не ладна, надо срочно выпихнуть из порта. — Девушка рукой провела по колючей щеки возлюбленного. — Бедный, что они с тобой сделали. Ничего у меня борщ свежий, только сегодня утром сварила, бутылочка припасена, пока отдохнешь, а я уже и дома.
— Некогда отдыхать, любимая, — Лютый притянул девушку к себе и тяжело, словно странник, преждевременно окончивший свой путь, вздохнул, Виктору показалось, что земля уходит у него из-под ног, а в голове зазвенели колокольчики, как от выпитого стакана шампанского. У меня в машине «спецгруз», как раз на вашу «Ангару», так что собирайся, едем вместе.
— Дай, хоть пирожков с собой возьму, — Валентина отомкнула дверь, включила тусклый свет в прихожей.
— Может, хоть минут десять посидишь, чайку выпьешь, согреешься? — Валентина с тоской заглянула в глаза Лютому, и увидела там ледяную ночь. Но вот, засветилась одна искорка, словно полярная звезда на темном небосводе, вспыхнула другая, заполыхало полярное сияние в, казалось, бесцветных глазах уголовника и убийцы.
Валентина скинула ненавистную телогрейку и ватные штаны на холодный пол и начала раздевать Лютого.
— Боже, что у тебя с руками, она прижала перемотанные кровавыми тряпками руки себе к груди и потащила совсем беспомощного мужчину на диван.
— Ложись, я пока чай разогрею, соберу поесть… — Виктор держал ее за руку и не отпускал, она тоже не вырывалась, потом нагнулась и пара слилась в долгий мучительно-страстный поцелуй, переходящий в ласки, тихий шепот и любовные вздохи.
Серый сидел в кабине грузовика уже битый час и упорно боролся со сном. Он немного убавил отопление, чтобы его совсем не раскумарило. Лютый пригрозил, что отправит его в белые, безмолвные снега Колымы к мертвым охранникам и расстрелянным ментам на КПП при въезде в город, если Писатель хоть на секунду закемарит и пропустит что-то важное. Сергей побаивался Лютого, особенно, после того, как тот зверски и хладнокровно расправился с дежурным нарядом на контрольном пункте.
«Какого черта мы здесь торчим на виду у всего Магадана» — думал Серый, нервно покусывая нижнюю губу и внимательно всматриваясь в темноту, уходящего на восток к океану, покрытому метровым, укатанным снегом, шоссе. «От этих баб все беды, давно бы уже сидели в теплой капитанской каюте и попивали себе коньячок, так нет, надо с собой эту шмару тащить. А что, может кончить их обоих здесь, прямо на квартире и самому доставить золотишко по назначению».
Такая мысль уже не раз высверливало все его неуравновешенное сознание, но страх перед неизвестностью еще больше пугал сочинителя блатных частушек и любовных посланий. «Нет, вот, погрузимся, выйдем из территориальных вод, а там…»
Подъезжая к блокпосту, подельники поначалу хотели использовать пленного офицера в качестве заложника, что связанный, более трех часов валялся в фургоне неотапливаемого грузовика, но оказалось, стянутый намертво скотчем офицер охраны за время пути не выдержал колымских морозов и превратился в безмолвную ледяную статую. Грузовик остановили в пяти километрах от КПП, чтобы перевести дух и обсудить план дальнейших действий. Лютый достал из планшета майора карту дорог Магаданского края и, сощурив бесцветные глаза, стал внимательно изучать подъезды к городу и порту. Затем аккуратно свернул карту и сунул ее себе за пазуху.
— Что за слабаки, — сплюнул Лютый себе под ноги, — еще золотишко берутся охранять, — он скинул связанного офицера на дорогу, затем ногой спихнул в глубокий сугроб. — Придется, Писатель, нам прорываться с боем, главная наша задача проскочить в порт и загрузиться, вся надежда — на внезапность. Метров за двести до шлагбаума я спрыгну с грузовика и обойду пост с тыла. Мы не должны дать возможность легавым связаться со своими в городе. Поэтому, как только гаишник подойдет к тебе проверять документы, стреляй без промедления и только на поражение. Я беру на себя всех остальных в теплушке. Думаю, они под утро разомлели и не сразу сообразят, что случилось.
Так и порешили. Серый положил автомат на колени и передернул затвор. Лишь только фары вырвали из мрака ночи полосатый шлагбаум и желтую, больше похожую на общественный туалет будку с черным трафаретом ГАИ на фасаде, Лютый спрыгнул с подножки ЗИЛка и быстро, как вырвавшийся на волю олень, побежал вдоль оврага, растворившись в темноте, словно привидение. Через минуту Серый выжал одновременно тормоз с сцеплением и посигналил. Спустя какое-то время, из будки выглянуло испуганное лицо бдительного охранника полярного безмолвия и, спустя некоторое время, на пороге пропускного пункта появились два милиционера в распахнутых настежь черных полушубках и надетых наспех валенках.
Они дружелюбно помахали водителю и не спеша, закинув автоматы за покатые плечи, направились к заснеженной машине. Ведь еще вчера утром этот самый грузовик шел в сторону Омчака, и щедрый офицер охраны презентовал промерзшим гаишникам две бутылки шестидесятиградусной магаданской водки. За чаркой смена пролетела незаметно, и вот он возвращается, значит, будет, чем поживиться.
Сергей приоткрыл наполовину дверь и легким щелчком снял «Калаш»