Она заметила в. толпе Зигберта и Тоннеса, двух подмастерьев мужа.
— Ну? Вы что скажете?
Пятнадцатилетний Зигберт — он был на два года младше Тоннеса — густо покраснел.
— Э-э-э-э, ну я… я вообще только подошел. Правда, госпожа Алейдис, у меня не было возможности?..
— А ты, Тоннес?.
Высокий юноша пожал плечами.
— Я не собираюсь вмешиваться. Если два молокососа считают, что им нужно вцепиться друг другу в волосы, это не мое дело.
— Даже так?
Не отпуская «Ленца, который корчился от боли в ее железной хватке, она шагнула к ученику.
— Подумай-ка хорошенько, прежде чем ответить снова.
Хотя Тоннес был на целую ладонь выше Алейдис, ее пронзительного взгляда оказалось достаточно, чтобы он слегка склонил голову, демонстрируя свое почтение и покорность.
— Да все в порядке, я просто хотел сказать, что лучше подожду, пока они немного устанут, чтобы никто из них меня не пнул или, чего доброго, не укусил.
— Вернемся к этому разговору позже.
Алейдис повернулась к остальным зевакам.
— А вы чего? Здесь не на что больше смотреть. Убирайтесь отсюда.
Крепко схватив Урзель за руку, она потащила обоих детей за собой в дом. Эльз и Герлин последовали за ней, прихватив корзину.
Убранство кухни состояло из кирпичного камина, такой же кирпичной печи с решеткой и вертелами для жаркого и каменной раковиной, еще одной печи, которая растапливалась со двора, прямоугольного дубового стола и пары массивных скамей. Алейдис молча указала на одну из скамей, и нарушители спокойствия сели. Но она не успела и рта раскрыть, как оба загалдели.
— Это Ленц начал.
— Урзель — мерзкое чудище.
— Никакое я не чудище!
— А я ничего не начинал!
— Нет, начинал! А я девочка, а не чудище!
— Но ты как чудище, и притом такое мерзкое, ни один мужчина не возьмет тебя в жены, потому что ты такая глупая…
— Еще одно слово, и вам обоим не поздоровится! — рявкнула Алейдис, упершись руками в бока. — Вы что, оба рассудка лишились? Урзель, посмотри, на кого ты похожа! Разве так выглядят хорошие девочки? Твои волосы растрепаны и все в пыли. Я уже молчу о платье. Я даже не хочу знать что это за пятна. Ты порвала подол, и у тебя на лбу ссадина.
Рука Алейдис непроизвольно потянулась к шрамику, который красовался у нее прямо над левой бровью. Этот шрам и еще один в форме полумесяца на подбородке, пусть и поблекший за долгие годы, — она заработала не в потасовке, а когда, будучи восьми лет от роду, предавалась не самому приличному для юной особы занятию — лазила по ветвям вишневого дерева в отцовском саду. Алейдис с пониманием относилась к детским шалостям и безрассудствам, но терпеть не могла, когда кто-то использовал кулаки и зубы для разрешения споров. И неважно, были те спорщики женщинами или мужчинами.
— И на руке тоже, — в голосе Урзель уже не слышалось прежней строптивости.
Вероятно, она только теперь заметила, что поранила правое запястье. Маленькая струйка крови стекала в рукав ее потрепанного коричневого платья.
— Дай посмотрю.
Со знанием дела Алейдис осмотрела царапину и кивком указала Герлин на дверь.
— Принеси чистой воды и бинтов. И для своего своенравного младшего братца тоже.
— Да, госпожа, сию минуту.
Склонив голову, служанка убежала.
— У меня ничего нет, — сказал Ленц, сложив руки на груди, но тут же поморщился. Ему тоже досталось несколько ссадин и, разумеется, множество синяков. Кроме того, у него треснула и уже начала покрываться коркой губа.
— А теперь будьте любезны рассказать мне, что послужило причиной столь отвратительного поведения:
Алейдис быстро окунула чистый льняной платок в воду, которую ей принесла Герлин, проявив при этом необыкновенную расторопность, и промокнула им запястье Урзель. Дети мрачно переглянусь и уже собрались было заговорить, как Алейдис предупредительно подняла правую руку.
— Так, не все сразу. Урзель, ты первая. И не дай бог услышу от тебя хоть одно бранное слово. Тебе должно быть стыдно, что ты навлекла такой позор на своего деда.
Ей вдруг подумалось, что если уж на то пошло, то она сама приходится Урзель в некотором смысле бабушкой, пусть не по крови, но через брак с ее дедом. В любое другое время эта мысль вызвала бы у нее приступ веселья, но сейчас ей было не до смеха.
Урзель слегка фыркнула, но мужественно сдержала слезы, хотя было видно, что ссадины причиняют ей боль.
— Ленц был груб с Марлейн.
— Да я… ну ладно.
Мальчик быстро втянул голову в плечи.
С Марлейн?
Алейдис внимательно изучила царапину на лбу Урзель и намазала ее травяной мазью, которую подала ей Эльз. Марлейн была сестрой Урзель, на два года ее старше.
— А чем ему не угодила Марлейн?
— Он дразнил ее. А все потому, что Марлейн считала в саду сорок, а Эльз сказала, что сороки приносят несчастье.
— Так и есть. Это птицы висельников, — подтвердила Эльз.
Она взяла в руки корзину и принялась выкладывать на каменную плиту возле раковины принесенные продукты.
— Эльз, — поморщившись, покачала головой Алейдис. — Все это суеверие, да и только.
— Называйте это как хотите, госпожа. Я знаю, о чем говорю. Детям нужно держаться подальше от сорок, не считать и ни в коем разе не подманивать их.
Вздохнув, Алейдис обернулась к Урзель.
— Итак, Эльз это сказала, и что случилось потом?
— Потом появился Ленц. Он был в конюшне у Зимона, помогал выпрягать ослов.
— Зимон пообещал мне за это краюху хлеба.
Наткнувшись на суровый взгляд Алейдис, мальчик снова втянул голову в плечи, но храбро продолжил:
— Я просто сказал Марлейн, что ей нужно быть осторожной, потому что если одна сорока сулит одну смерть, то две сороки — сразу две смерти и так далее. А там их была целая стая. Я всего лишь хотел сказать, что она так может угробить весь дом и ей лучше спрятаться, чтобы смерть ее не нашла.
На мгновение Алейдис опешила.
— Ты сказал это Марлейн?
— Разумеется, все это чушь насчет сорок. Но разве я виноват, что эта глупая коза… эта Марлейн принимает все за чистую монету и чуть что пускается в слезы?
— Ты такой мерзкий, — сердито огрызнулась Урзель.
— Ты очень виноват в том, что напугал Марлейн, — промолвила Алейдис, поймав глазами взгляд мальчика. — Ты не хуже прочих знаешь, что у нее очень ранимая натура и ее напугать проще, чем кого-либо еще. Поэтому извинишься перед ней, ясно?
Ленц пожал плечами.
— Как будет угодно. Но ничего ужасного-то не случилось.
— А по-моему, случилось, раз Урзель посчитала нужным наброситься на тебя с кулаками.
Она снова повернулась к девочке.
— Дорогуша, я знаю, что ты хотела защитить Марлейн. Но будь добра впредь не использовать для этого ни кулаки, ни зубы. Пинаться тоже запрещено.
Она прекрасно понимала, что эти наставления не возымеют должного действия. Урзель всегда вставала на сторону старшей сестры. И отличалась вспыльчивым нравом. Иногда Алейдис казалось, что, возможно, Урзель должна была родиться мальчиком, но Всевышний что-то напутал. Однако ее нежное лицо с большими голубыми и главами губами сердечком говорило об обратном. Когда-нибудь она станет красавицей, но, если она не задумается над своим поведением, ее будет трудно выдать замуж, сколь щедрым ни было бы приданое.
Алейдис соединила два конца полотняного платка и перевязала девочке руку.
Что ж, юная госпожа, сегодня вы отправляетесь спать без ужина. Немедленно иди в свои покои и позови сюда сестру. Скажи, что Ленцхочет попросить у нее прощения.
— Но Марлейн сейчас не в наших покоях. — Урзель осторожно пошевелила рукой и осмотрела повязку. — Она побежала по улице в слезах. Наверное, направилась к матери.
— Ладно. Тогда ты, Ленц, мчи со всех ног в бе-гинаж. Скажи госпоже Йонате, что пришел забрать Марлейн. Нет, не хочу слышать никаких возражений. Ты приведешь ее обратно и попросишь прощения. И не дай бог я еще раз услышу, что ты повел себя непорядочно. Три дня ты не будешь помогать Зимону убираться в хлеву и присматривать за животными. И ночевать в этом доме ты тоже не будешь.
— Но я… — Ленц повесил голову. — Ладно. Большую часть времени мальчик жил на улице, потому что их с Герлин родители были бедными поденщиками, которые едва сводили концы с концами. Поэтому он помогал соседям, если тем нужно было почистить лошадей и убрать навоз в конюшне, натаскать воды для бани или прочистить дымоход. За работу ему давали что-нибудь поесть, а в семействе Голатти предоставляли место для ночлега — между загоном для ослов и свинарником.
Алейдис тронула его за плечо.
— Радуйся, что сейчас лето и ты можешь ночевать под открытым небом. И не забывай о своем поведении, когда ударят холода.
— Да, госпожа Алейдис.
— Если бы господин Николаи узнал о вашей потасовке первым, ты бы так легко не отделался. Уверена, он бы тебя поколотил. Так что смени выражение лица и делай, что я тебе сказала.
— Да, госпожа Алейдис.
— И веди себя прилично, как подобает настоящему мужчине.
— Да, госпожа Алейдис.
Мальчик убежал, и она повернулась к Урзель.
— Так, а ты почему еще здесь? Разве я не сказала тебе отправляться в свою комнату?
— Да, госпожа Алейдис.
Девчушка также поспешно вышла из кухни, и спустя пару секунд по лестнице застучали ее башмачки.
— С таким же успехом вы могли бы отхлестать этого недотепу лозой, — подала голос Эльз. Она уже разложила продукты и теперь чистила и нарезала пастернак, чтобы добавить в суп. С утра в котле, подвешенном над огнем, уже варился жирный кусок говядины. Алейдис медленно повернулась к ней.
— Могла бы? А как насчет того, чтобы выпороть тебя?
— Меня? — испугалась кухарка.
— Ты прекрасно знаешь, что не стоит лезть к Марлейн со своими глупыми суевериями. Она принимает это слишком близко к сердцу.
— Это не суеверия, госпожа, а чистая правда. Или вы будете отрицать, что сороки и вороны всегда считались птицами висельников?