Когда я вернулся на верфь, работа в ангаре шла полным ходом, как будто никогда и не останавливалась. Я увидел ставшую привычной картину: плавится золото, излучая яркий свет, Курце наклоняется над формой и выливает туда жидкий металл.
Подошла Франческа, и я сказал ей:
— Я обо всем договорился — ты получишь известие от Эдуардо через неделю.
Она вздохнула:
— Иди поужинай. Ты еще не ел.
Поблагодарив, я пошел за ней в домик.
Глава VIIЗолотой киль
Мы работали, Боже, как мы работали!
Вспоминая ту неделю, я переношусь в темную мастерскую с мелькающими на фоне разноцветных вспышек тенями. Мы плавили и лили золото по шестнадцать часов в сутки, когда руки уже отказывались служить, а глаза воспалялись от яркого свечения печей. Мы падали поздно ночью в постель и засыпали, не донеся голову до подушки, часы сна казались мгновенными, и снова надо было вставать к этому проклятому конвейеру, который я сам придумал.
Мне стали ненавистны и вид золота, и прикосновение к нему, и даже его запах — да, во время плавки появлялся характерный запах, — и я мечтал о том времени, когда мы снова выйдем в море, и мне не о чем будет беспокоиться, кроме шквалов и береговых укрытий. Я бы скорее согласился оказаться в маленькой лодке один на один с ураганом в Вест-Индии, чем еще раз пережить такую неделю!
Но работа подходила к концу. Масса золота в форме увеличивалась, а груда слитков уменьшалась. Мы делали больше двухсот пятидесяти плавок в день и подсчитали, что опережаем составленный график на полдня. Двенадцатичасовой выигрыш во времени — не так много, но от него зависели наша победа или наше поражение.
Меткаф и Торлони вели себя на удивление тихо. За нами наблюдали — точнее, наблюдали за верфью, и все. Несмотря на подкрепления, высланные Торлони в Рапалло, и несмотря на тот факт, что он лично прибыл руководить операцией, против нас не предпринимали никаких открытых действий.
Я ничего не мог понять.
Франческа сохраняла бодрость и в такой обстановке. Она успевала вести хозяйство, получать донесения и давать указания нашей разведывательной службе. И хотя из-за напряженной работы у нас не было времени побыть вдвоем, ее маленькие знаки внимания — прикосновение руки или улыбка, посланная тайком, — давали мне силы работать.
Через пять дней после нашей встречи с Меткафом она получила письмо, которое, прочитав, сожгла, и я видел по выражению ее лица, что письмо причинило ей боль. Она подошла ко мне и сообщила, что Эдуардо в Риме.
— Значит, Меткаф выполнил обещание, — сказал я.
Легкая улыбка мелькнула на ее губах.
— И я свое выполню… — И серьезно добавила: — Завтра надо показаться врачу.
— У нас нет времени, — нетерпеливо ответил я.
— Постарайся найти, — настаивала она. — Очень скоро тебе придется управлять яхтой, ты должен быть здоров.
В разговор она втянула Курце.
— Она права. Не можем же мы зависеть от Уокера!
Еще одна забота! Уокер менялся на глазах. Он стал угрюмым и необязательным, впадал в ярость и без причины ссорился со всеми подряд. Золото портило его медленно, но верно, действуя сильнее, чем алкоголь…
— Давай, парень, отправляйся к врачу, — сказал Курце и робко улыбнулся. — Это из-за меня тебе досталось. Если бы я получше укрепил тот проход!.. Иди, я позабочусь, чтобы работа без тебя не пострадала.
Впервые Курце признал свою вину, и я почувствовал к нему уважение. Но вот моя ободранная рука сочувствия у него не вызывала, он утверждал, что настоящий мужчина должен уметь драться, не причиняя себе вреда.
Итак, на следующий день Франческа повезла меня к врачу. Он присвистывал, причмокивал, осматривая меня, бинтовал и наконец с удовлетворением заметил, что процесс заживления идет быстро, но надо показаться ему на следующей неделе в это же время. Я пообещал приехать, хотя знал, что в это время мы уже будем держать курс на Танжер.
Когда мы вернулись в машину, Франческа сказала:
— А теперь поедем в гостиницу «Леванте».
— Мне нужно на верфь.
— По-моему, тебе не мешает выпить, несколько минут ничего не изменит.
Мы отправились в гостиницу, зашли в бар и заказали выпивку. Франческа повертела в руках бокал и неуверенно сказала:
— Есть еще кое-что… есть еще причина, почему я привезла тебя сюда. Мне хотелось, чтобы ты встретился тут кое с кем.
— С кем же? Кто здесь может быть?
— Мой отец живет в этой гостинице сейчас. Хорошо бы тебе встретиться с ним.
Для меня ее предложение было полной неожиданностью.
— Он знает о нас?
Она покачала головой.
— Нет. Я рассказала ему о золоте и драгоценностях. Он очень рассердился, и не знаю, что он собирается делать. О нас с тобой я ничего не говорила.
Похоже, мне предстоял трудный разговор. Ситуация уж очень необычная: будущий зять должен услышать от старого человека, что он вор, а потом попросить у него руки дочери, которая к тому же замужем за другим.
И я сказал:
— Мне давно хотелось познакомиться с твоим отцом.
Мы осушили бокалы и поднялись в номер. Отец Франчески сидел в кресле, укрытый до пояса шерстяным одеялом; когда мы вошли, он открыл глаза. Я увидел совсем седого дряхлого человека, борода его больше не топорщилась, волосы стали тонкими и редкими. Перед нами сидел усталый старик с погасшим взглядом.
— Это мистер Халлоран, — представила меня Франческа.
Я подошел ближе:
— Очень рад познакомиться с вами, сэр.
В глазах его зажглись искорки.
— Неужели? — сказал он, не замечая моей протянутой руки, и откинулся в кресле. — Значит, вы и есть тот самый вор, который вывозит золото, принадлежащее моей стране?
Я почувствовал, как мне сводит судорогой скулы, но возразил спокойно:
— Очевидно, вы не знаете законов своей страны, сэр.
— О! Быть может, вы просветите меня, мистер Халлоран?
— Эти ценности подпадают под статью закона об утраченной собственности, — сказал я. — В соответствии с итальянским законом, первый, кто заявит на них права, становится их владельцем.
Он задумался, потом отреагировал:
— Возможно, вы и правы, допускаю, но в таком случае, к чему вся эта конспирация?
— Большие ценности имеют притягательную силу. Стервятники уже слетелись, и, несмотря на конспирацию, нам приходится трудновато.
Он прищурился:
— Не думаю, чтобы приведенный вами закон так уж подходил к данному случаю, молодой человек. Ведь эти ценности не назовешь утраченными — они отбиты у немцев с помощью оружия. Какой материал для судебного процесса!
— Даже если мы выиграем процесс, все наши деньги уйдут на судебные издержки, — сухо заметил я.
— Впрочем, поступайте как знаете, — сказал он, — но мне это не нравится, особенно, что мою дочь втянули в подобное дело.
— Ваша дочь была втянута и в худшие дела, — сказал я, зная, что поступаю жестоко.
— Что вы имеете в виду? — требовательно спросил он.
— Брак с Эстреноли.
Он вздохнул и откинулся на спинку кресла, искорки, что плясал в его глазах, потухли, и перед нами снова был угасающий старик.
— Да, знаю, — устало произнес он, — позорная сделка. Я должен был запретить, но Франческа…
— Я должна была это сделать, — заявила она.
— Но вам больше не придется терзаться из-за него — теперь он от вас отстанет.
Граф снова оживился:
— А что с ним случилось?
Франческа слегка улыбнулась и сказала:
— Хал сломал ему челюсть.
— Неужели! Неужели вы это сделали?! — Граф кивнул мне. — Подойдите сюда, молодой человек, садитесь поближе. Вы действительно ударили Эстреноли? Но за что?
— Мне не понравились его манеры.
— Многим не нравятся манеры Эстреноли, но никто до сих пор не пытался вразумить его таким образом. И здорово ему досталось?
— Один мой друг говорит, что я чуть не убил его.
— А! Жаль… — двусмысленно высказался Граф. — Но будьте осторожны, он сам влиятельный человек и имеет влиятельных друзей в правительстве. Вам надо поскорее уехать из Италии.
— Я сделаю это, но не из-за Эстреноли. Думаю, он сейчас достаточно напуган и для меня не опасен.
— Человек, который справился с Эстреноли, заслуживает моей благодарности… и моего глубочайшего уважения.
Франческа встала рядом со мной и положила мне на плечо руку.
— Я тоже собираюсь уехать из Италии, — сказала она. — С Халом.
Граф долго смотрел на нее, потом опустил голову и уставился на свои костлявые руки, сложенные на коленях.
— Поступай так, как лучше для тебя, моя девочка, — тихо сказал он наконец. — На родине ты ничего, кроме несчастья, не узнала, возможно, чтобы стать счастливой, тебе нужно жить по другим законам. — Он поднял голову. — Вы позаботитесь о ней, мистер Халлоран?
Я кивнул, не в силах говорить.
Франческа подошла к отцу, встала перед ним на колени и взяла его руки в свои.
— Мы вынуждены уехать, папа, ведь мы любим друг друга. Ты благословишь нас?
— Разве можно благословлять то, что считается греховным, девочка? Но, надеюсь, Бог мудрее служителей церкви и Он поймет. Так что я вас благословляю вас, и вы должны верить, что Бог тоже благословит.
Франческа склонила голову, плечи ее вздрагивали. Граф взглянул на меня:
— Я был против брака с Эстреноли, но она пошла на это ради меня. Такой уж здесь закон — подобные сделки нельзя расторгнуть.
Франческа вытерла глаза и сказала:
— Папа, у нас мало времени, а я должна сказать тебе еще кое-что. Кариачети — помнишь, маленького Кариачети? — будет заходить к тебе и приносить деньги. Ты должен…
Он прервал ее:
— Мне не нужны эти деньги!
— Папа, выслушай. Эти деньги не для тебя. Их будет много, и ты должен брать какую-то часть на свои нужды, но остальное надо раздать. Дашь денег Марио Прадели, у которого младший ребенок родился больным, дашь Пьетро Морелли — ему не на что послать сына в университет. Раздай деньги тем, кто воевал вместе с тобой, тем, кого, как и тебя, ограбили коммунисты, тем, кто просто нуждается в помощи.