Всю переправу через реку она молчала. Не отворачиваясь, она неотступно глядела на сына, пока глаза ее не наполнились слезами и она уже ничего не видела.
Якоб лежал на спине в таком же положении, в каком свалился, подняв колени и упершись головой в корму. Глаза его закрылись, и черное лицо было как мертвое в светлом сиянии луны. Он выглядел как сломленный надвое гигант.
Но как только Марет дотронулась до него, чтобы помочь ему встать, боль снова потрясла все его тело. Это передалось Марет и вызвало у нее поток отчаянных причитаний и жалоб.
Она не умолкала, пока они, держась друг за друга, подымались по береговому склону. В ее речи не было определенного смысла, это был сплошной поток горестных вопросов. Больной отвечал отрывисто, ослабев и одурев от потери крови.
Когда они добрались до двери хижины, Якоб хотел идти дальше. Он еле держался на ногах, но упорно стремился к пустынному большаку. В отчаянии обхватив его, Марет уговаривала сына:
— Сынок, сынок, неужели ты не помнишь? Мы живем здесь. Куда ты? Здесь наш дом, сынок.
И почти на руках она втащила шатавшегося солдата в комнату. Тот больше не сопротивлялся, а молча свалился на кровать, неудобно скривив шею.
Марет зажгла свет и снова поспешила к больному.
Он лежал неподвижно, прижав щеку к стене, закрыв глаза, свесив руки. Марет суетливо принялась раздевать и разувать его. Он не противился ей, не двигался и не отвечал на вопросы. Марет уложила его в постели на спину.
Он лежал полуголый, с голыми окровавленными коленями, опять странно закинув голову, выставив опаленную бороду. Он был в сознании и не спал, только хриплое дыхание свидетельствовало о том, что он жив.
Марет бегала по комнате, разрывая что-то, запасая тряпки. Вытирая струившиеся ручьем слезы, она перевязала раны и накрыла больного одеялом.
Он пролежал несколько минут, глубоко вздохнув раз, другой, и молчал. Потом вздрогнул всем телом, открыл глаза и сел.
— Где мой мешок? — вскрикнул он, испуганно ворочая глазами.
Марет обхватила его руками.
— Сынок, он здесь. Не двигайся. Успокойся. Мешок здесь.
— Положи его ко мне в изголовье, — угрюмо произнес больной, закрывая глаза. — Положи его рядом со мной. — И опять свалился навзничь.
Марет не знала, что еще сделать. Она беспомощно кружила по комнате, каждую минуту подбегая к сыну. Но тот не двигался и не отвечал на вопросы. Потом он совсем затих, несколько раз глубоко вздохнул и погрузился в сон.
Марет придвинула к постели скамеечку и села.
Некоторое время она ни о чем определенном не думала, но потом ее смутные мысли начали собираться и проясняться. И единственным содержанием этих мыслей было — отчаяние.
Все, что произошло сегодня ночью, свалилось неожиданно, словно удар на голову спящего человека. Она могла бы принять случившееся за продолжение своего мрачного сна, если бы все это не было так устрашающе реально.
Перед ней на окровавленной простыне лежал ее сын, которого она ждала так много ночей и дней. Теперь он наконец пришел. Но он пришел иначе, чем она когда-либо представляла себе.
Она воображала, что он придет богатый и гордый, по крайней мере, здоровый и бодрый, каким ушел. Но он пришел бедным калекой, вызывая дрожь ужаса и ведя за собой нужду и нищету.
Сама Марет была стара, бедна и глупа, она — ничто. Но жизнь ее перенеслась в сына, и в нем заключался единственный смысл ее существования. Все сосредоточилось в нем, здесь были начало и конец. Увидев его счастливое возвращение, она смогла бы умереть, не сожалея о том, что ей всю жизнь приходилось страдать и заботиться о нем.
Но он вернулся беспомощнее ребенка и несчастнее трупа.
И Марет разглядывала своего сына.
Он был большой, он, казалось, еще вырос с тех пор, как уехал из дому. Он лежал грузный, жилы на его шее и мускулы рук были напряжены. На его обожженном лице там и сям чернели остатки бороды, словно островки растительности после лесного пожара. Губы его посинели, а лишенные ресниц веки глубоко запали.
Он был ужасен и вызывал страх!
И, видимо, его мучили страшные сны и кошмары. Он метался, рот его раскрывался, из-под обгорелой бороды показывались длинные зубы, он вытягивал шею, будто борясь, и из груди его вырывался жалобный стон: «Ооо-хх!» — постепенно замиравший, как шелест.
Марет упала на колени перед кроватью, обхватила больного руками и положила голову на его хрипевшую грудь. Все это было так ужасно. И слезы ручьем лились из глаз Марет.
Маленькая жестяная лампочка горела на столе. За черными губами лампы трепетал красный язычок огня, трепетал непрерывно, неугасимо, как материнская любовь.
Уже светало, но Марет не спала. Она бодрствовала возле сына, лишь изредка впадая в дремоту, чтобы снова, вздрогнув, проснуться.
Когда совсем рассвело, она принялась раздумывать, где искать помощи. Какой должна быть эта помощь, она и сама не знала.
Здесь, на лугах, у нее не было соседей, кроме лесника, жившего в некотором отдалении, в роще. Она жила одна, иногда с утра до вечера переправляя на пароме обозы, а иногда целыми днями ни с кем не встречаясь. С женой лесника она была в ссоре.
Когда она, забыв о ссоре и всем прочем, собралась наконец к леснику, она увидела его самого — он, с ружьем на спине и с собакой, показался на другом берегу реки.
Она переправила лесника, всю дорогу оплакивая несчастное возвращение сына. Старик сердито заворчал:
— Говорил я: станут убивать, пока не исчезнет последний человек на земле. Останутся одни волки, лисицы и лани. И тогда воевать придется мне одному! — И он сурово засмеялся: — Хо-хо-хо!
Он зашел в хижину, с минуту молча поглядел на больного. Мокрая собака подошла, понюхала и заворчала. Потом они оба ушли.
Так Марет не дождалась от лесника никакою утешения. Ей оставалось только нести одной свое горе.
Если за день через реку случалось переправляться людям, соглашавшимся слушать речи Марет, она пространно рассказывала о происшедшем с ней и просила совета. Но чего она могла дождаться от мужиков, кроме вздохов и ропота на правительство! Приводили примеры, говорившие о других жертвах войны, и продолжали свой путь. У каждого своя забота.
И день склонился к вечеру. Небо было серое и низкое. Осенний ветер шуршал в береговом камыше и в листве одинокой плакучей ивы под окошком лачуги. Широкая река плескалась свинцово-тяжело меж илистых берегов.
Марет осталась одна с сыном. Он бредил во сне, а когда не спал, то молчал. И Марет бодрствовала у его постели.
На следующий день Якоб проснулся рано. Он беспокойно метался в жару и много говорил. Но в речи его не было ясного смысла, и его трудно было понять. Временами он затихал, потом просыпался еще более беспокойным.
— Где мои деньги? — хрипло спросил он, раскрыв глаза.
— Здесь твои деньги, сынок, — плача сказала Марет и подала ему кошелек, полученный ею от прохожего.
Но Якоб тупо взглянул на него, словно не узнавая. И снова спросил:
— Где моя одежда?
— Здесь, здесь, сынок, в ногах у тебя.
— Давай сюда! — просипел больной.
— Сынок, сынок, что ты с ней будешь делать.
— Хочу одеться. Хочу уйти.
Он зашевелился. Марет заплакала.
— Ты же болен, сыночек, — проговорила она, ломая, руки. — Ты никуда не можешь пойти. Успокойся, сыночек. Тебе нельзя двигаться.
Но Якоб продолжал беспокойно ворочаться на кровати. Это причиняло ему невыразимую боль. На минуту он потерял сознание. Но, придя в себя, испуганно огляделся.
— Я сказал что-нибудь? — с тревогой спросил он.
— А что ты хотел сказать, сынок? — поспешила к нему Марет.
— Ничего. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — У меня бывает бред. Мне снятся ужасные вещи. Все только война, дни и ночи, все только убийства. Бррр! — Он затряс головой. — Ты не слушай меня, если мне случится заговорить об этом.
Но Марет не могла упустить ни одного словечка. Вся жизнь ее сосредоточилась сейчас у сыновней постели. Ей ни на минуту не хотелось покидать ее. Когда ей приходилось перевозить людей, она торопилась, насколько позволяли силы, чтобы скорее вернуться. Ее не интересовали теперь никакие разговоры, кроме разговоров о сыне.
И проезжие утешали ее, говоря, что не всем даже так удается вернуться с войны. Те, кому посчастливилось уйти от пули, мерли, как мухи, по дороге домой. Им приходилось просить милостыню, они замерзали в горах, умирали с голоду, их убивали мужицкие шайки. Их трупы валялись на чужих дорогах, в лесах, и не было поблизости никого из родных, чтобы закрыть им глаза.
И прохожие рассказывали о неизвестном солдате, чей труп обнаружен в лесу по ту сторону реки. Он был весь раздет, а лицо изуродовано до неузнаваемости. Видно, бедняга боролся до последней возможности. Но никто из родных никогда не узнает о его судьбе, и мать не прольет последней слезы в память о нем.
Слыша все это, Марет испытывала тайную радость. Ее сын дома, он выздоровеет и начнет новую жизнь. Прошлое словно сон, к которому он больше никогда не вернется!
И она тихо радовалась тому, что сын не забыл ее. Рассматривая вещи сына, она находила среди них те, что дала ему с собой при отъезде. На шее у сына был платок, который она послала ему на войну. Это льстило ее материнскому чувству.
Но когда она подходила к постели сына, отчаяние снова овладевало ею. Она видела его скорчившимся от боли, неподвижным, с закрытыми глазами. Но он не спал. Марет знала это. И она усаживалась возле постели и часами молча сидела там, не решаясь заговорить.
Что-то жуткое витало вокруг сына, след какого-то проклятия запечатлелся на его челе. Он молчал, но было неясно, от боли или от мыслей.
Но еще более жутко становилось, когда он из жизни призрачной, как сон, незаметно переходил к настоящему сну. Тогда лицо его чернело, словно могила, до дна которой не доставал глаз. Черные губы его шевелились, а сквозь закрытые веки, казалось, проникал много повидавший взгляд.