В общем, это была обыкновенная история любви между двумя простыми людьми. Впрочем, самим участникам этой истории она вовсе не казалась обыкновенной, ведь они переживали это впервые в жизни. А что оставалось недосказанным в их беседах, то, казалось, договаривало письмо, договаривал тот вечер, когда его читали. И собственная их история выглядела почти такой же красивой, как те, что встречаются только в книжках.
В эти дни Юули, оставшись одна, часто читала письмо, которое она берегла теперь, как сокровище. И у нее было чувство, будто послал ей это письмо все же Юхан. В нем, по ее мнению, было выражено все несказанно прекрасное, что они чувствовали, но никогда в жизни не сумели и не решились бы высказать.
Но если Юули главным образом чувствовала, то Юхан и думал. Он все же больше повидал на свете и всегда стремился понять увиденное. Что это было за чертово письмо, спрашивал он себя. И чем больше спрашивал, тем больше нервничал. Наконец, за три дня до венчания, он дошел до того, что прямо спросил у Юули:
— Значит, ты не знала этого лээвиского маслодела?
Юули испуганно взглянула на него:
— Нет.
— Это правда?
— Это такая же правда, как то, что я живу, клянусь тебе всем святым, — со слезами на глазах ответила Юули.
Жизнь их сложилась так хорошо, как это только возможно у бедных людей. Юхан перетащил свой ящик с инструментами и свое немудреное холостяцкое добро в теткину лачугу и теперь уже отсюда ходил на работу. Но скоро он и на своем дворе начал накапливать бревна и другой строительный материал. Потом он к домику тети Анны и для себя пристроил горницу, а со временем и мастерскую, так что ему уже не нужно было странствовать по всей волости. Впрочем, к тому времени и семья его увеличилась.
Но еще задолго до этого, месяца через два после свадьбы, Юхану стало ясно одно обстоятельство, над которым он долго ломал голову.
Как-то он опять возвращался из волостного правления. Уже давно установилась зима, и занесенная вьюгой дорога утомляла. Усталость особенно чувствовалась оттого, что и на этот раз Юхан пропутешествовал в волость напрасно. Намаявшись, Юхан зашел отдохнуть на мельницу Ямакиви.
Он присел там на подоконнике и огляделся. В это время года особой работы на мельнице не было. Она, правда, порой шумела и гремела, но потом ход ее замедлялся и работа вовсе останавливалась.
— Ну, и этой порции конец! — промолвил батрак, вылезая из люка в полу.
Похоже было, что он ничего не имел против отдыха. Пускай у хозяина воды нехватка, для батрацкого хлеба мука все равно смолота! Он пристроился на другом окне, взял оттуда картонную коробку с табаком и принялся набивать трубку. Лицо его, запорошенное мукой, казалось невыразительным, но по глазам было видно, что он большой балагур.
Взгляд Юхана задержался на коробке, которую парень держал на коленях. Она была круглая, желтоватая, а на крышке чернела какая-то надпись. И Юхан от нечего делать принялся разбирать надпись на крышке. Сначала до сознания его дошли только отдельные буквы, но мало-помалу буквы эти начали складываться в какое-то имя. И в конце концов Юхан прочел: Юлия Раудсепп.
Юхан испуганно соскочил со своего подоконника и подошел к батраку. Но и вблизи он прочел то же самое. Тогда Юхан притворился, будто только теперь заметил надпись, громко по складам прочел ее и спросил:
— Ю-лия Рауд-сепп — кто это?
— Ах, эта? — рассмеялся батрак, запихивая в трубку самосад. — Это дальняя родственница наших хозяев или что-то в этом роде. Ну и смеху с ней было!
— Смеху?
— Ты бы и сам посмеялся, кабы увидел ее! — засмеялся парень, возясь с зажигалкой. — Явилась она сюда в гости неожиданно и грозилась остаться навсегда. Вся завитая, расфуфыренная, с накрашенными губами и ногтями, — только держись! Объявила, что разочаровалась в жизни, особенно в мужчинах, которые щедры только на посулы. В шуме мельницы она надеялась найти успокоение для своего сердца. В первый день действительно любовалась работой вала водяного колеса и говорила, что это здорово. На второй день уже соскучилась: что толку в этом вале, который только и делает, что крутится. А на третий день за ней прикатил из города такой же щеголь, как и она. Тут они прямо на глазах у помольщиков принялись обниматься. О мой Альфонсо! О моя Юлия! И удрали отсюда оба — любоваться бог знает какими еще шлюзами! А от мамзельки ничего не осталось, кроме этой шляпной картонки.
— Когда это было? — стараясь скрыть волнение, спросил Юхан.
— Точно не скажу. Но было это, помнится, осенью, когда картофель копали или чуточку пораньше.
Юхан вдруг так расхохотался, что веселый батрак с опаской взглянул на него. Тогда Юхан схватил шапку и выбежал вон. Он шагал так, что снег вихрем крутился вокруг него, шагал и громко смеялся. Только пройдя немалое расстояние, он умерил свой шаг, и мысли его приняли более спокойное течение.
Все это дало ему новый повод для размышлений. Ишь ты, сказал он себе, люди живут в разных местах, ничего друг о друге не зная и не ведая. Казалось бы, они сами направляют свою жизнь и другим до этого дела нет. И все-таки пути их скрещиваются, и они оказывают влияние друг на друга, хотя один не подозревает о существовании другого. Словно кто-то третий устраивает все это по своему хитроумному плану!..
Первой мыслью Юхана было сразу же по прибытии огорошить жену своим открытием. Но когда он представил себе ее, такую сдержанно-сердечную, молчаливо-счастливую, он не смог решиться на это. «Разве многое в нашей жизни не зависит от этой ошибки? — спросил он себя. И теперь вдруг раскрыть ее? Нет… или разве только, когда оба уже состаримся и это уже не будет иметь значения…»
И все же этот вопрос снова всплыл, хотя и другим краем. Когда Юхан пришел домой, Юули сейчас же спросила:
— Ну, получил наконец деньги?
— Где там! — махнул Юхан рукой. — Теперь выходит так, будто маслодел и не жил никогда на свете, а значит, и не помирал, и гроб ему не заказывали. Никто ничего не знает. Ну и черт с ним, для меня он с этих пор тоже не существует!
— Чего ж ты радуешься своему убытку?
Посмеиваясь, Юхан промолчал. Да и как ответить, что собственная его семейная жизнь отчасти получила начало от истории с этим маслоделом и его тезкой и что за это не обидно и заплатить.
А розовое письмо сохранилось у Юхана и Юули, и они снова перечитывали его, когда оно попадало им в руки. Розовый цвет уже слинял и превратился в белый, да и запах выветрился. Но им письмо казалось прежним. Потому что оно напоминало о самых прекрасных, самых полновесных днях их жизни.
Чем больше Юхан наблюдал жизнь, тем яснее становилось ему, что тот Альфонс был все же порядочный дурак. Ничего он не знал о настоящей любви. Был он просто оболтусом, да и та Юули была ему под стать. Но этим еще не сказано, что письмо ровно ничего не значило. Главное, что оно пришло по правильному адресу. Сами по себе слова ничего не стоили, ценность они приобретали лишь в определенных обстоятельствах. Тогда они могли стать судьбой человека, как и получилось с этим письмом.
Поэтому и Юхан постепенно начал воображать, будто сам он послал это письмо Юули. Он знал, что все это несерьезно, все равно что детская игра, но почему бы не допустить эту возможность хотя бы в шутку?
К тому же эту мысль поддерживало отношение тети Анны ко всей этой истории. Для нее Юули всегда была вроде дочери, поэтому к ее мужу она относилась как заправская теща. Она до конца своей жизни не доверяла Юхану, особенно по части этого письма.
Ее суждения как бы раздваивались. С одной стороны, письмо и все связанные с ним обстоятельства становились все более таинственными, почти устрашающими. Здесь были замешаны адский соблазн, сатанинское искушение и волшебство. С другой же — за этим письмом стоял не кто иной, как этот простодушный, веселый Юхан. Она ухитрялась как-то связывать в своем воображении эти две стороны. И только время от времени ворчала, думая о зяте:
«Так-то он разумный человек, но в тот раз… В тот вечер я сразу же сообразила, как у них обстоят дела… Но, вместо того чтобы повести себя, как подобает мужчине, он, словно глупый мальчишка… Тоже мне — Альфонс!»
1944
Перевод Л. П. Тоом.
БЕГСТВО
Рандер бежал уже задыхаясь. Он чувствовал, что силы его тают, но вместе с тем уменьшалась и опасность.
Сзади, правда, еще доносились отдельные выкрики: «Хальт! Хальт!» Но они исчезали в отдалении, словно хриплый лай задохшегося от бега пса.
Кругом темнели редкие молодые сосны, под ногами шуршал вереск. Он старался держаться в тени деревьев, и ему из-за этого приходилось слегка петлять. Шуршание вереска казалось ему предательски громким.
Впереди на небо ложился отсвет городских огней. И на этом светлом фоне резко выделялась темная прямая линия железнодорожной насыпи. Местность здесь понижалась, поэтому насыпь казалась особенно высокой.
«Только бы перебраться через нее!» — думал Рандер.
Это была как бы пограничная линия между большей и меньшей опасностью. По ту сторону линии как бы начинался другой мир, где, казалось, можно уже перевести дух.
Близ насыпи легче было передвигаться — на ее темном фоне трудно было бы различить человека. Поэтому он повернул направо и некоторое время бежал в этом направлении. К тому же он почувствовал под ногами тропинку, хотя и не видел ее.
Но ему во что бы то ни стало нужно было перебраться через насыпь, чтобы почувствовать себя хоть немного увереннее. Тут-то и заключалась опасность. Пригнувшись, он поднялся до половины насыпи, затем лег на землю и пополз. Песок и щебень заскрежетали под ним. Очутившись наверху, он тесно прижался к земле и протащил свое тело через рельсы. Хватаясь за них руками, он ощутил их скользкий холод. И уши его уловили гул, доносившийся по рельсам. Быть может, звук далекого поезда…
Как раз на этой прямой, словно стрела, линии он был виден с какого угодно расстояния, даже крадущаяся кошка не укрылась бы здесь. Но, к счастью, он лишь две-три секунды оставался в этом опасном положении.