— Лучше всех, — усмехнулся Слонов. — Пойдем ко мне в каюту. Вахта кончилась.
Они спустились в помещение. В маленькой каюте Слонова было неуютно. На одной койке, небрежно застеленной серым байковым одеялом, лежала грязноватая подушка и пыльный ватник. На другой, видимо, недавно спали. Одеяло, простыни, тоже какие-то серые, в желтых пятнах, сбились в неопрятный комок. Хозяин даже не потрудился застелить койку. Встал и ушел. Палуба, когда-то покрытая коричневым линолеумом, сейчас была неопределенного грязного цвета. Коврик, лежавший у двери, из зеленого превратился в черный. На столике валялись корки хлеба, стояла тарелка с алюминиевой ложкой и остатками засохшей каши. Вместо пепельницы — банка из-под мясных консервов, до краев наполненная окурками.
— Садись, — пригласил Слонов и, подтянув под себя одеяло, плюхнулся на койку.
— Да… — протянул Виктор, осматривая каюту. — Не лайнер. Может, за маленькой сбегать в магазин. Со встречей.
— Не надо. У меня тут что-то осталось.
Ростислав встал, открыл шкафчик, достал бутылку плодово-ягодного вина, поставил на стол.
— Плодовыгодное. Не тот нарзан. Бедно живете. — Тронев повертел бутылку в руках. — Четырнадцать градусов всего.
Слонов ничего не ответил. Из ящика стола он достал два мутных граненых стакана, посмотрел через них на свет:
— Сойдет. Закрой-ка дверь на ключ.
Тронев щелкнул замком.
— Так-с. Вот заесть нечем. Придется зефиром закусывать. Не возражаешь? На камбуз идти неохота.
Ростислав наполнил стаканы:
— Ну, давай со встречей.
Он поднял стакан, стукнул донышком о столик, почему-то сказал: «Кук открыл Северный полюс» — и опрокинул в рот содержимое. Тронев тоже выпил. Он взял розовый липкий зефир, пожевал, чтобы отбить противный вкус вина.
— Рассказывай, как живешь, — попросил он Слонова.
— Как видишь. Ничего, — хмуро ответил Ростислав и отвел глаза. — Живу. А как там наши прославленные мореходы? Орел, Курейко, Тихомиров?
— На месте. Изучают фалы, лазают на мачты, гребут. Замучили нас учениями совсем. Ты что же на военку не идешь?
— Иду. В ноябре призыв. Я уже и комиссию прошел.
— Неохота?
— Охота — неохота, а надо.
— А потом что?
Слонов с усмешкой взглянул на товарища:
— Потом? Отслужу, вернусь в училище. Назло всем. Всем моим «друзьям» — Клокову, Рабизову, Мазурову.
— Почему назло?
— Потому что сволочи они.
— Почему сволочи? — перебил Слонова Тронев. — Сам дураком был, так и пенять не на кого.
— Ладно. Дураком или умным, это как сказать. Я все помню… — Тронев поразился злости, которая зазвучала в голосе Слонова. — Сам-то что Рабизов делал? Ведь знаю я… Рассказывать только на совете не хотелось.
— Брось, брось, Ростик, не перегибай. Ты сам понимаешь, что виноват. Кулак — не решение вопроса. Не в каменном веке живем. Так?
— Так. Но помыкать собой каждому подонку вроде Рабизова я не позволю. Был бы кто! Ладно, черт с ним. Вспоминать не стоит. Давай за счастливое плавание.
Ростислав снова наполнил стаканы.
— А как ты попал на «Буйный»? — спросил Тронев.
— Так и попал. До призыва что-то надо делать. Дома родители запилили. Опротивело. Вот и пошел в портофлот. До ноября поработаю. Все же дело, — невесело закончил Слонов.
Снаружи кто-то подергал ручку двери, и мальчишеский голос спросил:
— Ты дома, Слон? В восемь часов собрание. Старик созывает насчет Григорьева.
— Ладно, приду, — отозвался Слонов.
— А как ваш старик?
— Кэп мировой.
— А мне он почему-то не понравился. Маломерок какой-то. Орет, бегает… Не звучит…
— Ты на внешность не смотри. Мал золотник, да дорог. Звучит как хороший рояль, — глаза у Слонова подобрели. — Мудрый старик, хороший. Тяжелую жизнь прожил, поэтому много понимает.
— Что же он на «Буйном» сидит в таком разе?
— А где же ему сидеть? Диплом у него короткий, годков много. Куда же ему теперь податься? На пенсию скоро. Тем более, что буксировщик он великолепный. Зарабатывает прилично.
— Понятно. Как у вас насчет этого дела? Разрешается? — Тронев щелкнул себя по горлу.
— Пьют понемножку, втихую. Но старик за пьянку строго наказывает. Премии лишает. Рублем, в общем, бьет. Боятся.
— Но ты, я смотрю, запас все-таки держишь, — кивнул Тронев на опорожненную бутылку.
— Нет. Это случайно. Вчера день рождения одного пацана праздновали. Вот и осталось. А так, я на судне не пью. — Слонов засмеялся. — Сегодня исключение ради встречи. Ты, вероятно, единственный из Мореходки, кого я уважаю.
— А я думаю, что ты все-таки к нам после службы не вернешься, — задумчиво сказал Тронев. — Не вернешься…
— Это еще почему?
— Не захочешь. Снова дисциплина, строй, старшины…
Слонов допил остатки из стакана, высунул голову в иллюминатор, посмотрел, нет ли кого на причале, выбросил бутылку и только после этого раздельно ответил:
— Запомни раз и навсегда. Я моряк по призванию. Мне нужен диплом штурмана. И никакой другой. Диплом врача или инженера меня не устраивает. Усвоил?
Слонов говорил громко, вызывающе.
— Значит, вперед до капитана? — усмехнулся Тронев.
— Только так, — без улыбки проговорил Слонов. — Буду капитаном — и хорошим.
Тронева почему-то рассердил самоуверенный тон Слонова, и он, иронически оглядев каюту, желая уколоть, сказал:
— Давай, давай. А вот живешь не по-капитански. Не каюта, а гадюшник какой-то. На других судах такого бы не потерпели.
Ростислав снисходительно посмотрел на Виктора:
— Ты прав — гадюшник. Некогда, Витек. Знаешь, как мы работаем. Вкалываем день и ночь. Подай буксир, крепи буксир, отдай буксир. Все руками. Не успели прийти, сейчас же и отход. Переходы тоже. Морские пасынки. Команда держится потому, что ребят понемногу забирают на большие суда. Нет времени за порядком следить. Вот так.
В каюту постучали.
— Открой-ка, Слонов.
— Старик, — испуганно прошептал Слонов. — Убери скорее стаканы.
Тронев сунул стаканы в стол, и Ростислав открыл дверь.
— Пожалуйста, Николай Степанович.
Вошел капитан. Сейчас Тронев рассмотрел его. Маленького роста, большеголовый, с морщинистым, похожим на печеное яблоко лицом, он не производил впечатление «мастера», как о нем с восхищением говорил крановщик. Кустистые седые брови и смешной нос Сирано де Бержерака дополняли портрет. Но маленькие, какие-то пестрые глаза смотрели остро и цепко.
— Чего закрылись? — недовольно сказал капитан, подозрительно оглядывая стол. — Каюту бы прибрал. Не совестно? Кавардак! Сколько раз я говорил… Встанешь на береговую вахту с восьми. Григорьева буду списывать. Не забудь, смотри…
Не обратив никакого внимания на курсанта, капитан вышел.
— Заметил? — вопросительно посмотрел Тронев на Ростислава.
— Не думаю. Заметил бы — разнес тут же.
— Хорошо тогда. А что с Григорьевым? — поинтересовался Тронев.
— С Григорьевым… Да воду мутит. Николай Степанович прихватил его с бутылкой. Отнял и выкинул за борт. Предупредил, что если еще заметит, то Григорьев вместе с водкой вылетит. А тут неделю назад Григорьев опять на судне банкет устроил. Да какой еще! А на следующий день у его напарника обнаружилась пропажа денег. Старик сам занялся расследованием. Григорьев сознался, просил деньги удержать из получки, отдать потерпевшему. Вот такое дело.
— Гнать подлюгу. Самое страшное, когда на судне заводится вор. Подозрение на всех падает, — с возмущением сказал Виктор. — Немедленно гнать.
— И выгоним. Были бы хоть смягчающие обстоятельства. А то на все деньги водки накупил и напарника еще угощал. И ходит как ни в чем не бывало. Ребята очень возмущены.
— Неприятно, — посочувствовал Тронев. — Ну, мне пора. Скоро шлюпка наша должна прийти. Поедем к нам на «Ригель», Ростик. Ребят повидаешь. Поехали?
— Не поеду. Времени нет. Да и было бы, не поехал, — жестко сказал Слонов. — Видеть не хочу эти рожи. Вернусь в училище — увидимся. Вы уж тогда на пятом курсе будете.
— Жаль все-таки, что тебя отчислили. Много времени потеряешь.
— Не стоит говорить про то, что было, Витька. Обидно, конечно. Но теперь поздно ахать. Но ты не сомневайся — я вернусь. Воли у меня хватит и упрямства тоже.
— Да уж с упрямством твоим мы знакомы. Не принесло бы оно вреда.
— Будет пущено по другим рельсам. Кое-что и я понял, когда сидел всеми вами покинутый. О тебе не говорю. Ты здорово выступал на совете. Остальные… Ну, ладно… Это пройденный этап. Пойдем, я провожу тебя немного.
Они спустились на берег. На фоне зеленого острова стояли баркентины.
— Красивые все-таки суденышки, — с грустью проговорил Слонов.
Виктор взглянул на него.
— Откровенно скажу, я полагал, что ты при помощи папаши поступишь в какой-нибудь вуз. Все равно в какой. Пойдешь по линии наименьшего сопротивления.
— Зря так думал. Ну, давай плавник. Вон ваша шлюпка идет.
— Будь. Счастливо тебе, Ростик!
Они попрощались. Виктор побежал на мысок, куда должна была пристать шлюпка с «Ригеля».
Слонов посмотрел на приближающуюся шлюпку, поднял приветственно руку и пошел на «Буйный».
«ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ»
Закончилась нудная стоянка у Дерхольма. Парусники уходили в море. Теперь практиканты не были похожи на слепых щенят, слоняющихся по палубе, не имеющих понятия, за какую снасть надо взяться, какую травить, а какую выбрать. Каждый имел свое определенное место, знал, что ему делать при поворотах, уборке и постановке парусов.
В день отхода от Дерхольма, после подъема флага, Нардин на несколько минут задержал курсантов в строю. Он сказал:
— Через час будем сниматься. Помните: вы не пассажиры и не ученики, а команда «Ригеля». И потому должны понять, что, какой бы ни был капитан, даже первоклассный знаток парусного дела, он один беспомощен. В этом особенность парусного плавания. Если, например, Хабибулин не выберет вовремя завал-тали или Ткачев замешкается с отдачей кливер-шкота — маневр не получится. Каждый из вас принимает участие в управлении судном. Твердо запомните это. От вашей слаженной работы зависит многое. А сейчас с якоря сниматься, паруса ставить!