Многого я не знал, делал ошибку за ошибкой, не хватало опыта, морских навыков, штурманского мышления. Да, да. Именно штурманского. Это — быстрая реакция на опасность, умение принять немедленно правильное решение и многое другое. Всего этого у меня не было. Сколько раз хотелось плюнуть и уйти на спокойный берег. Закроешься у себя в каюте после разноса или насмешливых, язвительных замечаний и думаешь: «Ну, виноват, не знаю, не умею, неуч… Шли бы все к черту, уйду». Может, и ушел бы…
Нардин улыбнулся, вспомнив что-то далекое.
— Плавал я третьим помощником с замечательным капитаном Михаилом Петровичем Гуцало. Судно было хорошо оснащено электронавигационными приборами. И, представьте себе, я до того обнаглел и обленился, что на главный мостик определять место судна не поднимался. Раз — по локатору, два — по радиопеленгатору — точка готова. Не выходя из рубки. Ну, а Михаил Петрович заставил меня каждую вахту, независимо от того, есть ли береговые знаки для определения места судна, нет ли — давать астрономическую точку. Как я ругался, если бы вы знали! Все современные приборы на борту, а тут устаревшая астрономия. Что будешь делать? Капитан приказал. Набил я себе руку здорово. За десять минут давал точку, но продолжал ворчать. А потом сколько раз меня выручала астрономия, как я благодарил Михаила Петровича. Прибор может отказать, а секстан всегда выручит, если вы не начали колоть им сахар.
Или вот, выгружались мы на Сахалине, на рейде. Это уже на другом судне. Все тихо, спокойно. Небо голубое, солнечно. Кунгасы с берега на судно и обратно груз возят. Вдруг капитан выходит и приказывает: «Кончай выгрузку!» — и зовет меня — я старпомом был:
«Видишь, — говорит, — на горизонте лиловое облачко? Так вот, через час сюда придет ураган. Снимайся с якоря и давай подальше от берега, в море. И запомни на будущее этот местный признак». Я не поверил, барометр стоял высоко, очень неохотно прекратил выгрузку, отослал кунгасы на берег и снялся. Сам думаю: «Ну, старик что-то перепутал».
А через два часа суда, которые не ушли, были выброшены на берег. Запомнил я этот признак на всю жизнь. Вот так меня учили, так помогали. Большое дело такая помощь.
— Значит, и вы любили сачкануть? Я имею в виду астрономию, — с невинным видом спросил Курейко.
— Нет. Но глупости иногда делал. Так я пережил трудный период неуверенности в себе. А потом уже пришло единение с морем и судном, если можно так выразиться. С каким волнением я проложил свой первый самостоятельный курс! Как ждал того буя, на который мы должны были выйти, и, когда вышли, как гордился. Первая удачная швартовка, постановка на якорь, отход от стенки… Я уже действовал сознательно. Знал, что мне делать. Как спустить шлюпку в штормовую погоду, как подать буксир или выгрузить тяжеловес. Пришел опыт, а с ним и чудесное чувство самостоятельности.
Курсанты молча слушали Нардина.
— …Плавал я на разных судах. Но парус не давал мне покоя. Очень хотелось на парусник.
— Неужели нравится, Владимир Васильевич? — искренне удивился Батенин.
Нардин с каким-то сожалением посмотрел на курсанта.
— Знаете, Батенин, я уверен, что вы станете капитаном большого современного теплохода. Там вы найдете все. Комфортабельную каюту, приборы, сильную, надежную машину. Все… Но не будет этой удивительной тишины, когда судно бесшумно скользит по водной глади. Послушайте… Вот оно струится по бортам — рядом. Да что там… Вы вспомните плавание на «Ригеле», как лучшее время своей жизни. С гордостью будете говорить: «Я плавал на паруснике». Мне не хочется рассказывать сейчас о пользе нашего плавания. Как-нибудь в другой раз. Почему поэты, писатели, художники даже в наш век обращают свой взор именно к парусам? Потому что это красиво, трудно, мужественно.
— Правду говорили, что вы романтик, Владимир Васильевич, — перебил капитана Орлов. — Все хорошо. У вас было так, у нас иначе. Как получится, никто не знает. А пока: «Пошел брасы!»
— Не будьте скептиком. Все, о чем говорил я, рано или поздно произойдет с вами.
— К повороту! — донеслось с мостика.
— «Курсанты весело вскочили и с невиданным энтузиазмом принялись брасопить реи!» — закричал Батенин, бросаясь к своему шкоту.
Нардин засмеялся. Неохотно заполоскали передние паруса, «Ригель» неуклюже, медленно ложился на другой галс.
— Буй по носу. Лоцманский катер идет, — доложил капитану Моргунов.
— Отлично. Паруса долой! Машину готовить!
Все-таки дошли.
Поднимая пенные усы под форштевнем, к «Ригелю» несся белый лоцманский катер. Через десять минут на палубу баркентины поднялся лоцман. В руках он держал небрежно свернутый черный дождевик. Лоцман казался совсем молодым, почти юношей. Но, появившись на судне, он властно скомандовал:
— Малый ход вперед! Держите на буй!
Только после этого он повернулся к Нардину.
— Здравствуйте, капитан. Со счастливым приходом вас. — Лицо его расплылось в улыбку. — Не помните меня, Владимир Васильевич?
Нардин неуверенно сказал, взглянув на лоцмана:
— Что-то знакомое…
— Я учился у вас несколько лет назад, плавал на «Ригеле» практикантом. Помните? Моя фамилия Ульев.
Нардин вспомнил, пожал лоцману руку.
— Значит, лоцманом стали?
— Да. Сегодня моя первая самостоятельная проводка после стажировки, — с нескрываемой гордостью ответил лоцман и тут же согнал улыбку с лица, строго приказав рулевому:
— Право немного! Еще право! Так держать.
Посмотрев на катящийся вправо нос судна, он снова повернулся к капитану:
— Надо же! Первая проводка — на «Ригеле». Фатально. Я часто вспоминал наше плавание…
Парусник, подчиняясь командам лоцмана, шел узким шхерным фарватером. Впереди уже виднелись порт с кранами, складами и дома города, вперемежку с зелеными деревьями садов.
В ПОРТУ
Красные черепичные крыши домов, узенькие мощенные камнем улицы, готические пики кирок и ратуши. Вверх, вниз, вверх, вниз. Город расположен на холмах. На самом высоком — старинная крепость. Заберешься на башню и перед тобою открывается весь город. Крошечные корабли стоят в игрушечных гаванях. По дорогам ползут жучки — автомобили. Зелень парков пересекают желтые ниточки песчаных дорожек. А дальше, куда только хватает глаз, расстилается голубое, сверкающее на солнце, совершенно спокойное море. Знойно в городе.
Вчера «Ригель» наконец вошел в порт. Кончились лавировки. Можно отдохнуть. Стоянка предполагается не менее пяти суток. Так объявил капитан. Все свободные курсанты ринулись на берег. Очень хочется походить по земле и посмотреть город. Многие в нем никогда не были.
Незнакомый город! Он всегда таинствен. Что ждет их здесь? Новые знакомства, приключения, необычные места? Все интересно. Можно пойти в кино, в музей, посидеть в кафе. Говорят, что в кондитерских вкусно готовят кофе и булочки с кремом. Надо попробовать.
Курсанты в парадной форме бродят по улицам. Нет-нет и бросят взгляд на них местные светловолосые девушки. Здесь многие семьи связаны с морем крепкими узами. Кто-то работает в порту, или ловит рыбу в Атлантике, или плавает на судах. В городе любят и уважают моряков. Поэтому курсанты чувствуют себя в нем уютно.
Наконец Тронев добился у Зойки согласия сходить с ним на берег. Он долго уговаривал ее, а она смеялась:
— Очередь не дошла, — но в конце концов согласилась. — Хорошо, сделаю для тебя исключение из правил. Переставлю в списке. За то, что помогал мне весь рейс.
Виктор очень обрадовался. Он даже не мог объяснить себе, почему он так обрадовался. Кто для него Зойка? А вот, поди же… Днем он не сходил с судна. Гладил свою форменку, брюки. Собирался, как на бал. Томительно ждал, когда Зойка кончит работу.
Они сошли на берег.
— Смотри, не обижай Зоеньку, — крикнул им вдогонку Орлов и в шутку поднял кулак.
— Пожалуй, такую обидишь, — махнул рукой Тронев. — Она сама любого обидит.
Зойка, в белых туфлях, с белой сумочкой и в белых перчатках, выглядела очень нарядной. А какую прическу придумала! Она любила сооружать себе разнообразные прически. То распускала волосы до плеч, то сворачивала их в тугие валики и укладывала короной, то воздвигала высокие башни или связывала волосы в пучок…
— Я парикмахер-художник, — шутила Зойка, когда кто-нибудь восклицал: «Опять новая прическа!»
Тронев и Зойка отошли от судна, и он спросил:
— Куда пойдем? Хочешь на английскую комедию? Ребята видели, говорят, очень смешно.
— Хочу.
— Какая ты сегодня необычная…
— Ты просто привык видеть меня на работе.
В кинозале было душно. Светились красные табло над дверями выходов. Тронев повернулся, посмотрел на Зойкино лицо. В полумраке оно казалось чужим, незнакомым. Он нерешительно положил руку на Зойкино колено. Она тотчас же отодвинулась и сердито прошипела:
— Убери руку. Опять за свое принимаешься? И не смей больше. А то уйду.
Комедия была веселой, и они от души смеялись. В зале зажегся свет. Тронев виновато посмотрел на Зойку.
— Рано еще. Пойдем пить лимонад. Очень жарко.
Она насмешливо сказала:
— Не умеешь себя вести. Запомни раз и навсегда. Я не фифочка. Для тебя, видно, нужна другая партнерша. Идем домой.
Тронев смутился. Вероятно, он выглядел законченным дураком. Какая-то девчонка читает ему нотации! Надо бы ответить ей что-нибудь в его обычной шутливой манере, но слов не находилось. Он тихо сказал:
— Не сердись. Я не потому… Больше не будет.
— «Не потому»… — передразнила Зойка. — Привыкли нас ни во что не ставить. Так просто, по-человечески, по-дружески, никак не можете? Девушка — ну и давай применять испытанные методы. Так? Идем домой.
— Не так. Я тебе обещал — больше не будет. Честное слово, — умоляюще сказал Тронев. Ему не хотелось расставаться с Зойкой.
Она почувствовала искренность его слов, сказала:
— Ладно. Не переношу неуважения к себе. Подумай сам. Кто ты мне? Пошли вместе в кино, и все. А ты… Ладно. Идем пить лимонад.