— Димка! Молодец, что зашел. А я собирался к вам на «Алтаир». Как дела?
— В порядке. Пойдем на берег?
— Мы собирались после обеда. Ты не будешь против, если с нами пойдет Зоя?
Димка пожал плечами:
— Пожалуйста.
Зойка фыркнула:
— Подумаешь, какой! А если он будет против, тогда меня не возьмешь, что ли?
— Да что вы, Зоя. Я буду очень рад, если вы пойдете с нами, — искренне заверил Димка. — Не нападайте на Витьку, это он из вежливости спросил.
— Точно. Под ее влиянием все люди становятся более вежливыми. Так устраивает тебя после обеда?
— А сейчас?
— Да с бельем надо закончить, обед подать, убраться, и тогда пойдем.
— Да, — покачал головой Димка. — Много у тебя работы. Я по глупости думал, что это все буфетчица делает. У нас на «Алтаире» так.
— То у вас, а то у нас, — строго сказала Зойка. — Могу его освободить, если очень торопитесь.
— Не надо. Служба прежде всего, — отказался Виктор.
— Ты кем здесь числишься, Витек?
Тронев показал глазами на Зойку.
— Ее помощником. По-английски — младшим стюардом.
— Добровольная нагрузка, так сказать?
— Сам напросился, — засмеялась Зойка. — Ну ладно, не мешайте, а то мы и к ужину не кончим.
В час дня Виктор подошел к «Алтаиру».
— Роганова позовите! — крикнул он, но Димка уже спускался по трапу.
— А где же Зоя?
— Сейчас придет. Подождем.
— Слушай, что ты к ней привязался, белье считаешь…
Тронев рассмеялся.
— Надо же помочь девушке.
— Может быть, награду надеешься получить?
Виктор нахмурился:
— Не болтай лишнего, Димка. Я за такие разговоры Орлу чуть по морде не съездил. Ну, зачем так шлепать языком? Ничего мне от нее не надо.
— Ладно, не буду. Я это просто так…
Подошла Зойка.
— Пошли, мальчики? Я свободна до ужина.
В городе уже знали о прибытии советских парусников. Газеты напечатали фотографии «Алтаира» у причала и «Ригеля», входящего в порт под парусами. Незнакомая форма привлекала внимание. Норвежцы останавливались, смотрели вслед курсантам.
Они прошли по короткому мостику и вышли на набережную неширокой речки Нид, сплошь заставленной рыбачьими судами. Чистенькие, пузатые боты стояли вдоль стенки. На некоторых были подняты паруса для просушки, на других скатывали палубы, смывая серебристую рыбную чешую. На одном из ботов молодой парень в толстом синем свитере сидел на рубке и читал газету. Увидя курсантов, он помахал им, развернул лист, показывая на помещенную там фотографию «Ригеля».
— Fine! — крикнул он, поднимая кверху большой палец.
— Знают, — с гордостью сказал Тронев. — Почему, интересно, ваш Швед упустил такой случай прославиться?
Димка пожал плечами:
— Побоялся, наверное. Он после потери стеньги стал более осторожным. На собрании клялся, что никогда не пойдет на ненужный риск. А вас могло навалить.
— Никогда. Володя все учел. И ветер, и возможности.
— Показуха все-таки, а?
— Нет. Искусство и вера в свою команду. Знал, что не подведем.
— Возможно. Сделано было красиво, надо отдать справедливость. Я сам любовался, когда «Ригель» на большом ходу вошел в гавань. Ты бы видел лицо Шведа! Как будто он касторку принял.
— Ему полезно, такому зазнавахе. А то еле здоровается с нами. Курсантов с «Ригеля» и не замечает совсем, — сказала Зойка. — Что у него там вышло с Владимиром Васильевичем, не знаете, мальчики?
— Поссорились, а почему — не знаю, — мотнул головой Роганов. — Швед вообще тяжелый человек, но моряк…
— Против нашего Володи — он никто, — безапелляционно сказала Зойка. — Моряк! Тоже сказал. Стеньгу у Тага-лахт потерял.
Димка вспыхнул:
— А все-таки «Алтаир» обогнал ваш «Ригель»? Показал вам корму. А как летел! Птица, распустившая крылья… Утер вам нос по всем правилам.
— А стеньга, бом-брамсель? — ехидно напомнил Тронев.
— Что стеньга? Все было бы в порядке, да Швед запоздал немного с уборкой парусов. Подумаешь. Но зато показал, что моряк может выжать из судна.
— Ладно. Дело прошлое, — примирительно сказал Тронев, видя, что Роганов начинает сердиться. — А на этом переходе мы здорово устали, многие укачались. Трудное было плавание, верно? Но мне понравилось.
— А мне так не понравилось. Стоять нельзя, сидеть тоже. В койке ездишь взад-вперед! Посуда со стола падает, супу не поешь, ноги разъезжаются. Чего тут хорошего? — поежилась Зойка и тут же звонко рассмеялась: — Я вам такую историю сейчас расскажу, умрете. Помните, когда мы прошли Скаген? Качало нас еще зверски, но солнышко печет, небо ясное, голубое. Выходит Владимир Васильевич и командует добавить парусов. Наш старпом надевает дождевик, натягивает капюшон на голову и идет к формачте. Капитан кричит ему: «Вы что, заболели, Юрий Викторович? Погода-то какая». — «А вы постойте под формантой в такую погоду», — отвечает тот. — «Что, дождик, что ли, начинается?» — смеется Володя. — «Не дождик, а травят сверху ваши курсанты. Укачиваются».
Димка засмеялся.
— И у нас такое бывает. Наверху розмахи сильнее, качка ощущается больше. Правда, старпом плащ не надевает.
— Наш старпом за конец взяться боится, — презрительно сказал Тронев. — Какой-то белоручка. Ложечка, вилочка. «Зоенька, принесите тарелочку супчика, кусочек хлебчика с маслишком». Терпеть не могу.
— Ко мне он ничего относится, не привязывается по пустякам, — сказала Зойка.
— Ну к тебе. Он на тебя сам смотрит как котишка на маслишко, — ревниво усмехнулся Тронев. — Думаешь, не вижу.
— Никак он на меня не смотрит. Не говори гадости, Витька, — рассердилась Зойка. — Ой, как красиво!
Они стояли у маленького естественного озера, в середине которого торчала покрытая зеленым мхом скала.
— Молодцы норвежцы. Смотрите, какой город построили на скалах. Земли-то почти нет. А какие моряки! Интересно в Осло побывать. Столица все же, — сказал Виктор.
— Во всей Норвегии народу живет меньше, чем у нас в Москве. А знаменитых людей у них много. Амундсен, Нансен, Григ, Хейердал, — заметил Димка.
— Мне почему-то Нансен больше симпатичен, чем Амундсен, хотя я и не отрицаю, что он великий человек, — сказал Тронев. — Доброты, по-моему, в нем было мало. Ну зачем он оставил записку Скотту на Южном полюсе: «Добро пожаловать!» А Скотт испытал невиданные мучения и трудности и в конце концов погиб. Зачем?
Они дошли до памятника погибшим во время войны.
— Крепкий народ, — сказал Димка. — Не поддались фрицам. Не захотели капитулировать. Защищались героически. Из китобоев создали целую боевую группу. Эти ребята здорово давали гитлеровцам по морде. Когда я услышал, что мы идем в Норвегию, я прочитал кое-что.
— Мальчики, а вы никогда не думаете о войне? — вдруг спросила Зойка.
— А что о ней думать? Войны не будет, — уверенно заявил Виктор.
— А я иногда думаю, — грустно сказала Зойка. — Не знаю ее, а думаю.
— Не будет войны. Иначе весь мир взлетит на воздух. Всем конец придет, — повторил Тронев.
Наступило молчание. Роганов вспомнил, как по утрам отец, почему-то виновато озираясь, засовывает в рукав пиджака протез на шарнирах и с ненавистью смотрит на скрюченную неживую кисть руки в натянутой черной перчатке…
И рассказы матери… В войну она работала медсестрой в госпитале.
Они завернули на улицу, мощенную крупным камнем. Над входом в маленькое кафе висел золотой крендель. У дверей стояла женщина. Она пристально смотрела на приближающихся курсантов. Когда они подошли к ней, женщина всплеснула руками и с мягким украинским акцентом сказала:
— Русские? Моряки с парусников? Да?
— Да, — коротко подтвердил Тронев и хотел пройти мимо, но женщина просительно сказала:
— Постойте, детки. Я ведь тоже русская.
Ее серые глаза смотрели ласково. Морщинки разбежались к вискам. Она приветливо улыбалась.
— Очень прошу, зайдите ко мне. Я угощу вас хорошим кофе. Посидим, поговорим… — и, видя, что молодые люди как-то смутились и собираются пройти мимо, умоляюще проговорила:
— Я от души. Платить не надо. Только бы посидеть с вами.
— Большое спасибо. Мы торопимся на корабль, — сухо поблагодарил Тронев. — Пошли, ребята.
Женщина схватила Зойку за руку:
— Барышня, ну хоть вы скажите им… На десять минут. Я вас больше не задержу.
— Зайдем, ребята?
— Опоздаем же, Зоя…
— Зайдем, — требовательно сказала Зойка, взглянув на женщину.
Больше Тронев не стал спорить. Они вошли в маленькую комнату с миниатюрной стойкой и четырьмя столами, покрытыми веселенькими клетчатыми скатертями. На каждом стояла глиняная вазочка с еловой веткой.
— Садитесь, милые, куда хотите, — засуетилась хозяйка. — Я принесу пирожные.
Посетителей в зальце не было.
— Попадешь ты, Зойка, в неприятность, — прошептал Тронев. — Лезешь очертя голову. Кто она, ты знаешь?
— Посмотри ей в глаза. Эх, ты… Деревяшка.
Появилась хозяйка. Она несла четыре огромных куска торта, политых шоколадной глазурью.
— Кушайте, милые, — сказала она, ставя тарелки на стол. — Сейчас кофе подам.
Женщина подошла к стойке, налила большие чашки кофе, положила сверху взбитые сливки.
— Ну вот, пожалуйста. — Хозяйка присела к столу. — Кушайте, не стесняйтесь.
Она не отрываясь смотрела на Зойку. Ребята чувствовали себя неловко. А женщина все смотрела и смотрела на девушку, пока слезы не показались у нее на глазах. Зойка совсем смутилась, начала размешивать кофе.
— Что это я? — очнулась хозяйка. — Пейте, пожалуйста. Ну как вас еще угощать?
Курсанты усердно стали размешивать кофе. Они никак не могли преодолеть свое смущение.
— Знаете, как я рада вас видеть? Русские, советские дети. Для меня вы дети, не обижайтесь. Я сама из-под Харькова. Немцы угнали в Германию, а потом сюда переслали. Много здесь русских было. Жили в лагерях. Умирали. Спасибо норвежцы помощь оказывали. Да вы сами читали, наверное? А как начали фрицев из Тронгейма выпирать, мы из лагерей повырывались. Оружие добыли. Я их, проклятых, несколько человек на тот свет отправила. — На какую-то секунду лицо женщины посуровело. — Да… меня Ниной зовут. Ниной Федоровной. Ну, а дальше… Был у меня хороший парень, норвежец Эрик… Кончилась война, я за него замуж вышла. Вот, живем…