По возвращении в пароходство начался разбор аварии. В числе виновных оказался и третий помощник Шведов. В те дни ему так были нужны поддержка, доброе слово, ласка. Но Зина уехала отдыхать в Анапу. На его тревожное письмо она ответила: «Может быть, не стоит спешить, Толик? Ведь я тебе ничем не могу помочь. В этих делах я совсем не понимаю. А здесь так хорошо. Солнышко, море… Когда я еще попаду на юг… Не унывай. Все должно кончиться хорошо. Но если ты считаешь мой приезд необходимым — телеграфируй. Приеду немедленно. Целую тебя миллион раз».
Действительно, все кончилось хорошо. Комиссия детально разобралась в обстоятельствах и пришла к выводу, что случай «форс-мажорный», авария — следствие непреодолимой силы.
Шведов изнервничался, похудел, чувствовал себя разбитым. Зина приехала загорелая, веселая, счастливая тем, что у него все неприятности позади.
Он обрадовался ее приезду. Подробно рассказывал о шторме, об аварии, следствии и своих переживаниях. Но какой-то горький осадок остался в душе. Несколько лет спустя, когда они поссорились из-за какого-то пустяка, он упрекнул жену в нечуткости. Зина расплакалась. «Ты несправедлив. Сам мне разрешил. Напиши ты мне одно слово, я была бы у тебя через несколько часов. Как только не стыдно». Больше они об этом никогда не говорили. А вот теперь он снова вспомнил… Посмотрел на Марину и вспомнил… Она готова на все, чтобы защитить мальчишку. Вступилась бы за него, Шведова, так Зина, если бы пришлось трудно? Восемнадцать лет они прожили вместе, а он не знает… Девчонка плачет. Надо ее успокоить.
— Вы доложили или нет? Почему вы молчите? Анатолий Иванович? — уже почти кричала Марина. — Если нет, то не говорите ничего. Вы же хороший, незлопамятный.
«Ну что сказать ему еще, что сделать, чтобы он помог Димке?»
— Вы так много и быстро говорите, что я не имею возможности вставить двух слов, — прервал девушку Шведов. — Садитесь, успокойтесь, помолчите и слушайте.
Марина села, дрожащими руками принялась раскуривать потухшую сигарету.
— Положите сигарету на место. Не приучайтесь курить, если еще не научились. Вредно для здоровья. И не пейте коньяк. Это не для вас. Вы же девушка, — вдруг сердито сказал Шведов, отодвигая рюмку. — Ешьте конфеты.
— Я не пью… — удивленно прошептала Марина. — Я думала, что вы…
— «Думала, думала», — проворчал капитан. — Теперь о Роганове… Я ничего не собираюсь докладывать в училище. О случае в Тронгейме знают только двое — я и он. Вы третья. Если он, конечно, не разболтал еще кому-нибудь. Роганов отличный курсант, дисциплинированный, работяга. Любит дело. Из него выйдет моряк. Узнают в училище — будет иметь неприятности. Пусть сделает выводы сам. Моряк никогда не должен терять контроль над собой. Особенно за границей. Он представляет там нашу страну. Я повторяю, Роганов деловой парень, но… — Шведов холодно скользнул взглядом по Марине, — склонен к скоропалительным заключениям, необдуманным словам и поступкам…
Марина против воли улыбалась. Димка останется в училище! Вот радость! Бежать к нему, сейчас же, все рассказать. Какое у него будет лицо? Он не поверит. Капитан совсем не такой плохой, как говорил о нем Димка. Совсем нет. Такой интересный, мужественный и добрый. Димка его сильно обидел, а он не вымещает на нем зла. Хороший человек.
— Вы, кажется, меня совсем не слушаете, Марина?
— Да что вы… Он склонен к необдуманным словам и поступкам и скоропалительным заключениям, — скороговоркой повторила Марина, показывая этим, что она слушает.
Шведов нахмурился.
— Ему ничего не надо передавать. Никто не должен знать, что вы просили за Роганова, были у меня. Особенно он. Вы понимаете? Парень очень самолюбивый. Он никогда не простит, если узнает, что вы пришли ко мне без его разрешения. Никогда. Он же мужчина, моряк. И вдруг девушка пришла просить за него. Мы, моряки, народ обидчивый, когда дело касается… Вы же не хуже меня знаете, какой он, ваш Димка?
Марина сидела, опустив голову, раскручивала и свертывала бумажку от конфеты.
— Вы правы, — сказала она, взглянув на Шведова. — Он не должен знать, что я была у вас. Никто не должен знать.
Она вскочила с кресла.
— Нет уж, нет, — остановил ее Шведов. — Съешьте еще конфетку, а я выпью за верность. С таким защитником можно выиграть любое дело. Итак, за верность!
Капитан залпом выпил свой коньяк.
— Я пойду, — повторила Марина. — Спасибо за Димку. Извините меня.
— О, ничего. Я был рад познакомиться с вами поближе… и очень завидую Роганову.
— Чему же?
— Тому, что у него есть настоящий друг.
— Разве у вас нет?
Шведов ничего не ответил, пожал плечами и, как это полагается на судах, первым поднялся по трапу на палубу.
— До свидания. Заходите. Буду всегда рад вас видеть, — на прощание помахал рукой Шведов, когда Марина сошла на набережную.
…Счастливый Димка шел по мосту. Он остается в училище. Все сомнения позади. Об этом сказал Шведов. Куда же теперь? К Марине. Обрадуется, когда узнает, что у него все в порядке. Что же, он готов принести извинения. Он попросит прощения. От мысли, что он сейчас увидит Марину, Димке стало легче. Он зашагал быстрее.
ПРОЩАЙ, «РИГЕЛЬ»!
Перед тем как встать окончательно в городе у своего штатного причала на набережной, Нардин зашел на бункерную базу в порт. Поэтому «Ригель» ошвартовался у набережной на десять часов позже, чем «Алтаир». Курсанты рвались на берег и проклинали все на свете. Но Нардин хотел иметь полный запас топлива на зиму. Взял — и голова не болит. Можно устраиваться фундаментально.
Спустя три дня после прихода «Ригеля» в город смущенная Зойка появилась у Нардина в каюте. Она присела на краешек стула, мяла в руках носовой платок и никак не могла начать разговор.
— Что у тебя, Зоя? — спросил Нардин, заметив ее необычное состояние.
— Я к вам, Владимир Васильевич…
— Вижу, что ко мне. В чем дело?
— Ухожу я…
— Как «ухожу»? Откуда уходишь? — не понял капитан.
— Ухожу совсем с «Ригеля».
— Ты что, нездорова? Почему же я ничего раньше не знал? Почему молчала? — Нардин нахмурился. — Ну, говори, говори.
— Не сердитесь, Владимир Васильевич. Вы только поймите меня. Я вам так благодарна. Вы для меня самый, ну… самый близкий человек, — бессвязно залепетала Зойка. — Вроде старшего брата.
— Допустим. Из-за этого нужно уходить с судна?
— Я у вас на «Ригеле» вот уже два года. А дальше что? Все та же посуда, тряпки, ведра? Ни специальности, ничего. Как жить дальше? Вы должны мне сказать, правильно ли я решила.
— Вот, оказывается, в чем дело. Что же ты решила?
— Хочу получить специальность. Берут меня на радиозавод ученицей. Через несколько месяцев стану радиосборщицей. А там учиться, наверное, пойду. Так решила. Правильно?
Зойка с волнением глядела на Нардина. А вдруг не одобрит? Может быть, надо было посоветоваться с ним раньше?
Капитан в раздумье барабанил пальцами по столу.
— Значит, радиосборщицей? — наконец сказал он, поймав взглядом Зойкины беспокойные глаза.
— Угу. Сборщицей. Потом обязательно учиться.
Ей очень хотелось, чтобы капитан поддержал ее, одобрил.
— Правильно решила, — проговорил Нардин. — Совершенно правильно. И хотя мне очень не хочется отпускать тебя, задерживать не буду и не имею права. Только надо было заявить мне о своих намерениях сразу.
— Ох, Владимир Васильевич, как я рада! Если бы вы сказали не ходить, я бы не пошла. Знаете, какой там завод? Огромный, цеха светлые, чистые. Все в белых халатах работают. Девчат много. Общежитие дают, деньги платят.
Глаза у Зойки горели. Чувствовалось, что ей так хочется очутиться в этих цехах, среди новых людей, жить вместе с ними! Нардин с грустью смотрел на Зойку. Он не любил, когда с «Ригеля» уходил кто-нибудь из команды. Как будто что-то отрывали от сердца. А тут Зойка. Он так привык к ней.
— Ну что ж, Зоя, — вздохнул Нардин. — Будем искать тебе замену. Когда ты начинаешь работать на заводе?
— Оформляюсь. Наверное, дней через десять. — И, заметив невеселый вид капитана, настойчиво спросила: — Вы прямо говорите, Владимир Васильевич. Может быть, что-нибудь не так делаю?
Нардин покачал головой:
— Все так. Жаль с тобою расставаться. Почему-то я раньше не додумался, что тебе хочется чего-то другого, чем плавать на «Ригеле». Сужу по себе, наверное, никуда не стремлюсь, считаю, что другие тоже…
— Мне на «Ригеле» было очень хорошо, — сказала Зойка, желая утешить Нардина. — Очень.
— Желаю тебе всего хорошего. Ты права. Тут должна работать пожилая женщина. Тебе на судне делать нечего. Там все шире. Возможности, перспективы… Смотри только, не сбейся с пути. С девушками такое случается.
— Вы что, меня не знаете, Владимир Васильевич? — засмеялась Зойка. — Уж если в вашем мужском монастыре не сбилась, так среди девчат не собьюсь… Вы прямо как пастор заговорили. Напутствие и отпущение грехов. Хороший вы человек…
— Ладно. В глаза хвалят только дураков.
— Я вас и за глаза всегда хвалю. А что, Валерия Николаевна не пишет?
— Какая Валерия Николаевна? Что ты плетешь?
— Вот эта, — Зойка скосила глаза на портрет, стоявший на столе.
— Не твое дело, — буркнул Нардин. — Откуда вы все знаете, удивляюсь?
— Знаем. Напишет. А если не напишет — стерва она. Вот кто, — с испугом и злостью сказала Зойка, вставая со стула. — Думаете, я не вижу, как вы переменились после ее отъезда? Пришла фифочка, топ-топ ножками и улетучилась. А человек… Так бы ее и разорвала на мелкие кусочки.
— Да ты что, спятила? Замолчи сейчас же! И не лезь не в свои дела, — рассердился Нардин.
Но Зойку уже ничто не могло остановить.
— Думаете, не вижу, как в портах на почтамтах в очередях до востребования стоите и с каким лицом выходите оттуда?
— Вот что. Хватит. Давай свое заявление и уматывай. Некогда мне с тобой тут болтовней заниматься. Давай заявление.
— Ненавижу я ее, вашу Валерию Николаевну. Из-за вас ненавижу. Она вам жизнь портит. Дура несчастная. Вы не такой женщины заслуживаете…