Зойка выбежала из каюты, забыв оставить заявление.
Закончено учебное плавание. Курсанты возвратились в училище. Штатная команда разошлась по отпускам. Разоруженный «Ригель» стоит на своем: обычном месте у набережной. Нет парусов на реях, убран такелаж, не слышно звонких молодых голосов на палубе. Заведены дополнительные швартовы. Механики приступили к переборке машин. Баркентина приготовилась к зиме. Осенние штормы приносят с ближайших бульваров желтые кленовые листья. Они кружатся в воздухе, ложатся на асфальт набережной, падают на палубу «Ригеля». Все чаще хмурится небо, и ветер тоскливо гудит в вантах. Ночью черная вода реки холодно отражает огни проходящих судов. С утра идет дождь, блестит гранитный тротуар. Идет, идет, и, кажется, нет ему конца.
Не хочется вылезать из каюты в такую погоду. Тут тепло, светло, уютно потрескивает паровое отопление, занавески закрывают иллюминаторы, по которым ползут слезливые струйки дождя. У Владимира Васильевича Нардина настроение под стать погоде.
Октябрь… Обычно в октябре Валерия возвращалась из своих экспедиций… Нардин сидит в кресле, смотрит на фотографию Валерии. Хочется не думать о ней и вообще ни о чем не думать, но всякие мысли помимо его воли лезут в голову. Вспоминаются какие-то отдельные случаи.
…Однажды они ходили в театр и встретили там высокого, грузного человека с седыми волосами и моложавым лицом. Валерия представила его, назвала фамилию. Она звучала коротко. Борк или Корк. Нардин не запомнил, но, встретившись с ним глазами, понял, что человек этот не просто знакомый Валерии. Он глядел на капитана оценивающе и ревниво. Позже, когда возвращались домой, Нардин спросил у нее:
«Кто это?» — «Наш инженер. Начальник группы и мой непосредственный тоже, — и, помолчав, добавила с усмешкой: — Предлагал мне руку и сердце».
Где он сейчас, тот инженер? Может быть, с ней?
Прошло два месяца, как Валерия уехала в ОАР, но он не получил от нее ни одной строчки. Нардину сейчас очень одиноко. Он избегает встречаться с людьми, хотя свободного времени у капитана достаточно. Владимир Васильевич сутками не сходит с судна. Часто отпускает всех помощников. Сам стоит вахту. Слушает, как скрипят швартовы, плещется вода между бортом и стенкой, шумит ветер. Капли ударяют по палубе то очень часто — значит, дождь усилился, то совсем затихают — значит, дождь перестал… Как ему хочется услышать чуть насмешливое: «Мой капитан»…
Ушла Зойка, нет Валерии, несколько дней назад покинул «Алтаир» Шведов. Добился перевода на большой теплоход, который ходит в Канаду. Казалось бы, что ему Шведов? Особой симпатии он к Анатолию Ивановичу не питал. И все же жаль, что на «Алтаире» другой капитан.
В последнее время их отношения как-то изменились. То ли Нардин заметил у капитана «Алтаира» какие-то новые черточки характера, которые ему понравились, то ли Шведов стал относиться к Нардину лучше, без обычного чувства превосходства… Вот, жили люди рядом несколько лет, плавали вместе, интересы были у них общими, но не сходились, не хотели понять друг друга, каждый выискивал у другого плохое… Конечно, Шведов поступил с Парамоновым неправильно, но ошибаются все, и Нардин, наверное, не безгрешен… А теперь вот расстались, и вроде чего-то не хватает. Непонятно устроен человек. Почему он никогда не приглашал Шведова к себе в каюту, так просто, посидеть, поговорить, выпить рюмку? Он знал его как капитана «Алтаира», требовательного и заносчивого. А какой он человек? О чем он думает, чем живет, какая у него семья… Нардин не знает. И Шведов никогда не делал попыток к сближению. Недавно они встретились у трапа. Оба уходили в город. Шведов неожиданно, не глядя ему в глаза, предложил:
— Может быть, зайдем в «Золотой якорь», поужинаем? Чего-то домой не хочется идти. Я вам про одну девушку расскажу…
Нардин удивился и вежливо отказался, сославшись на занятость. А идти ему было некуда, он с удовольствием бы посидел в тепле, за дружеской беседой. Шведов сразу изменился, подтянулся и сказал своим обычным насмешливым тоном:
— Ну, ну… Не настаиваю. Вы, наверное, ужинали на судне? — И они разошлись.
Почему он не пошел? Ему так не хватало в тот вечер человеческого слова. Думал, что со Шведовым не о чем говорить или считал его своим недоброжелателем? Не пошел… А теперь вот жалеет об этом. Ни к чему такие отношения между людьми. Когда Шведов окончательно уходил с «Алтаира», он все же зашел на «Ригель» проститься.
— Ухожу от вас. Замену прислали. Знаете, кто принял «Алтаир»? Капитан Королев. Теперь с ним в паре плавать будете. Довольны?
Нардин пожал плечами:
— Нет.
— Почему же?
— Привык к вам.
Сказал это искренне.
Шведов полез в карман за сигаретами. Наступило короткое, неловкое молчание.
— Что ж, Владимир Васильевич, — заторопился Шведов. — Счастливого плавания. — Он протянул руку.
После его ухода Нардину стало как-то не по себе. Он действительно привык к Шведову.
Вот и сейчас. Наступил вечер. Нардин сидит в каюте. На столе остывший кофе и большая нетронутая стопка коньяку. Приготовил сам, а пить не хочется. На диване — открытая книга. Начал и бросил. Не читается.
Недавно приходила к нему Зойка. Работает на радиозаводе. Пришла, принесла несколько белых астр.
— Вам, Владимир Васильевич. Я посижу немного?
— Посиди. Поставь цветы в вазу. Как живется?
— Прекрасно. Знаете, Владимир Васильевич, — затараторила Зойка, — я сдала свою конуру жакту. Обещали скоро дать в городе. Взамен той, что отдала. А пока живу в общежитии с двумя девчонками, Тоськой и Муськой. Весело, вы себе представить не можете. Каждый вечер куда-нибудь ходим. На будущий год поступлю в техникум. Через месяц иду на курсы подготовки. В театральный кружок записалась. Знаете, кого буду играть? Элизу Дулитл из «Пигмалиона». Роль разучиваю. Специальность осваиваю. Во, какая жизнь началась! Скоро буду много зарабатывать.
— Рад за тебя.
— Вам надо спасибо сказать.
— Мне-то за что?
— За то, что пригрели. За то, что все время я чувствовала «Ригель» у себя за спиной. Знала: что бы ни случилось, обратно вы меня возьмете. Правда?
— Я же сказал. Не понравится — приходи.
— Спасибо, Владимир Васильевич, но я… не приду.
— Я знаю. И это хорошо. Кого-нибудь из курсантов видишь?
Зойка засмеялась:
— Хитрый вы, Владимир Васильевич. Все хотите знать. Вижу Тронева.
— Ну и как?
— Пока никак.
— Хороший он парень, Зоя. Серьезный.
— Сватаете? Не люблю я его, как надо. Пока только как товарища.
— Пока? — улыбнулся Нардин.
Зойка взглянула на Нардина, покраснела, но глаз не отвела.
— Я ведь вас… — она не закончила, отвернулась, у нее подозрительно задрожали губы.
Нардин понял.
— Совсем с ума сошла. Ну, зачем я тебе такой старик нужен? Болтаешь сама не знаешь что.
— Я знаю, — хмуро сказала Зойка. — И все понимаю. Это я вам не нужна. У вас есть эта… Вы о ней все думаете. А меня и не замечали никогда. А я и не надеялась. И говорить не хотела. Так вот, пришлось. Сами завели. Ничего, все пройдет, как с белых яблонь дым.
— Зойка ты, Зойка… — пробормотал Нардин.
— Можно, я вас поцелую и пойду? — попросила Зойка. — В щеку? За все.
— Можно.
Зойка обняла Нардина и крепко поцеловала в губы.
— Вот дуреха, — смущенно сказал капитан. — Ты же взрослая, и я не маленький…
— Для вас не опасно. Это за все. Увидимся еще.
На трапе Зойка остановилась:
— Не пишет?
Нардин нахмурился.
— Ну не буду, не буду. Напишет.
Она помахала рукой и убежала.
…Нардин выпил коньяк, запил его холодным кофе. Над головой раздались шаги. Кто-то шел к нему. В дверь постучали. На трапе показался третий помощник.
— Владимир Васильевич, простите меня. Не передал вам письмо. Днем почтальон принес. Я совсем забыл. Вот…
По конверту и маркам Нардин сразу понял, что оно из-за границы. От Валерии. Письмо белым прямоугольником лежало на столе. Долгожданное, первое. Нардин не торопился его вскрыть. Что она пишет ему? Может быть, сообщает о том, что нашла нефть или делится впечатлениями о Египте? Может быть, оно первое и последнее? Он подержал конверт в руках и, решившись, резко надорвал его. Знакомые каракули запрыгали в глазах.
Валерия Николаевна писала: «Мой капитан, я начинаю понемногу забывать вас. Когда я покидала «Ригель» и видела вас разгневанным, несправедливым и даже грубым, то подумала, что сделала правильно, положив конец нашим отношениям. Наверное, если бы мы остались вместе и дальше, у нас ничего не получилось. Мы оба одержимы — и вы, и я. Вы — своими кораблями, я — своей нефтью. А это чревато последствиями. Кроме того, у вас обнаружились черты характера, о которых я раньше не подозревала. Вы эгоист, вы думали только о себе и ни минуты обо мне. Вы не оставили за мной права даже любить свою работу, быть к чему-то привязанной. Нет, не таким я представляла вас, капитан.
Мы очень много работаем, так много, что мне некогда вспоминать о вас. Я прихожу усталая, валюсь на койку и сразу засыпаю. Без сновидений. Это хорошо. Пустыня, жара и работа, работа, работа.
Может быть, вы скажете, что я вас не любила. Любила, очень любила. Но такие связи не бывают долговечными. Нет, вам нужна жена молодая, неопытная, домашняя. Она будет ждать вас, когда вы вернетесь усталый, с моря, создаст уют, в котором вы так нуждаетесь. Моряк должен иметь свой угол, где он сможет приклонить голову после тяжелого плавания. А что я… Перелетная птица. Ну, вот, пожалуй, и все. Больше я писать не буду. Прости меня, все пройдет. Целую
Валерия».
А дальше, под подписью, уже совсем невозможными каракулями было написано:
«Все я наврала. Все, все. От первой до последней строчки. Хотела перебороть себя. Нет… Володя, прими меня обратно. Я собиралась отправить письмо, но ночью сделала эту приписку. Теперь уже все правда.
Я хочу быть снова счастливой. Пусть наша любовь продолжается так долго, как ей отпущено судьбой. Неделю, год, три… Что бы ты ни ответил мне — я люблю тебя. Время пройдет быстро, и я приеду только к тебе. Видишь, у меня нет гордости, я хочу возвратить то, что имела. Мне было так хорошо… Володя, если еще не поздно, напиши, что я смогу вернуться к тебе. Пусть, когда я приеду, все будет не так, но сейчас я должна знать, что ты любишь меня по-прежнему и хочешь, чтобы я была с тобой. Я по два раза в день буду ходить на почту. Целую тебя, мой дорогой, и плачу… Ведь ты можешь не позвать меня… И жду, жду… Мой адрес…»