Через какое-то время тибетцы, распространившиеся по Земле и уже забывшие о том, что их древней родиной является Тибет, начали встречать непонятных и высокомерных людей. Эти люди держались особняком. Бывшие тибетцы, вглядываясь в их глаза, чувствовали, что они не братья им, что они другие. Войнами сопровождалось знакомство. Вскоре тибетцы поняли, что женщины этих высокомерных людей могут рожать детей и от них, тибетцев. Тем не менее, тибетцы старались не смешиваться с высокомерными людьми, так же как и высокомерные люди не хотели смешиваться с ними. Но смешение шло, шло и шло. Бурная человеческая жизнь уже кипела на Земле. И в основе этой жизни был тибетский клон — порождение Шамбалы.
Машину сильно тряхнуло на кочке. Мысль, выплывшая из подсознания и натужно твердившая о существовании на Земле, кроме тибетского клона, каких-то высокомерных людей, прервалась. Водитель как назло включил нервировавшую меня китайскую музыку. В этот момент я не знал, что через несколько лет мы отправимся в новые экспедиции, в ходе которых выяснится, что «постпотопный новый земной человек» был клонирован в нескольких местах земного шара, и что места клонирования находятся на одной линии, идущей от священной горы Кайлас. Но об этом, дорогой читатель, мы поговорим в новых книгах, которые в промежутках между хирургическими операциями я собираюсь написать.
Я попросил, чтобы музыку выключили. Мысли снова тихонько начали собираться в кучку и вынесли опять на Тибет, по территории которого мы ехали. Я четко осознал, что Большие Люди, некогда проживавшие здесь в государстве йогов и «выхаживавшие» тибетский клон, после распространения тибетцев по земному шару посчитали свою миссию выполненной и стали одни за другим уходить в прекрасный подземный мир Шамбалы.
А что же стало с тибетцами, которые остались жить на «Вечном Материке» и живут здесь до сих пор? Размышляя над этим вопросом, я понял, что коренные тибетцы тоже уже сделали свое дело, дав основной росток человечества на Земле. Но их не приняла прекрасная Шамбала, и они остались жить на этой суровой земле, которая некогда была цитаделью человечества.
По дороге встретился одиноко бредущий тибетский мальчик. Я взглянул на его лицо и заметил в нем глубокую подспудную тоску по своему былому величию.
— Миссия тибетцев выполнена! — вполголоса произнес я.
— Чего? — отозвался Селиверстов.
— Да так.
— От этой мысли мне стало грустно, очень грустно. Сам не понимая почему, я остановил автомобиль, вышел из него и, пригласив кого-то из ребят, сфотографировался с ним на фоне тибетского пейзажа.
— Мы тоже когда-то были тибетцами, — подумал я.
Когда мы садились в автомобиль, в нем уже опять играла китайская музыка.
Главного проводника, говорившего вполне сносно по-английски, звали Тату. Он был тибетец. Мы сразу почувствовали в нем положительного человека. Только глаза, в которых тоже прослеживалась глубинная грусть, иногда смотрели в сторону с нескрываемым негодованием. Я, приглядываясь к нему, старался понять причину его внутреннего негодования, но никак не понимал. Тату говорил еще и по-китайски. Для характеристики Тату хорошо подходило татарское слово «юаш», что означает добрый, честный и беззащитный одновременно. Тату был умен. К России он относился с нескрываемой симпатией и считал нашу страну самой лучшей в мире, хотя до нас, русских никогда не видел.
Грузовик с экспедиционным скарбом и топливом, сопровождавший наш джип, вел Гану — тоже тибетец. Этот парень по-английски знал только слово «йес (yеs)», а слово «ноу (по)» не знал. Он, как говорится, звезд с неба не хватал, но баранку крутил исправно.
Наш джип «Ланкрузер-Тойота» вел некий Лан-Винь-Е. Этот по-английски не знал даже слова «йес» и почему-то плохо понимал жесты, с помощью которых мы пытались с ним объясниться. С ним мы общались только через Тату. Вскоре выяснилось, что Лан-Винь-Е — китаец, а Тату с ним говорит по-китайски. Лицо Лан-Винь-Е ничего не выражало и даже в тех случаях, когда наш джип ломался и надо было бы вспомнить «твою мать», сохраняло маскообразную непроницаемость.
Не сговариваясь, мы поняли, что Лан-Винь-Е и был тем самым «офицером связи», о котором нам говорили в китайском консульстве. Как-то я спросил его через Тату:
— Мистер Лан-Винь-Е, а можно Вас звать просто Лан?
— Нельзя, — ответил он.
— А Винь?
— Тоже нельзя.
— АЕ?
— Тоже нельзя.
— Только Лан-Винь-Е?
— Да.
По этому поводу Селиверстов пошутил:
— Меня, вон, хоть Сергеем зови, хоть Анатольевичем, хоть Селиверстовым, хоть все вместе скажи. Мне все равно.
Мы везли с собой несколько ящиков питьевой воды в бутылках. Среди ящиков с чистой водой у нас было по упаковке «Кока — Колы», «Спрайта» и «Меринды». Чистую воду мы пили хорошо, а вот «Кока — Кола», «Спрайт» и «Меринда» в условиях экстремального высокогорья не пошли, напоминая отравляющий химический раствор.
На одной из стоянок Лан-Винь-Е, увидев бутылку «Кока — Колы», взял ее и, не стесняясь никого, красивым пинком отправил подальше.
— Не любит он «Кока — Колу», — пояснил Тату.
— Американцев он не любит, — прошептал мне в ухо Селиверстов.
Улыбка на лице Лан-Винь-Е появлялась только тогда, когда мы встречали по пути стадо баранов. Эти животные, которые, по-моему, во всем мире считаются эталоном тупости, стали вызывать у него приступы смеха после того, как я научил его пугать баранов.
В детстве, как я помню, мы в деревне держали овец. Наблюдая за этими животными, я заметил, что они издают два принципиальных звука: «б-э-э-э» — призывный звук и «б-а-а-а-а» — звук тревоги. Я научился копировать эти звуки, после чего заимел власть над баранами. Стоило издать звук тревоги «б-а-а-а», как бараны поднимали головы, а при новом повторении этого звука мчались, сломя голову, в самом неподходящем направлении, чаще всего поперек дороги.
Тибетские бараны ничем не отличались от российских, и звук «б-а-а-а» производил на них такое же магическое действие. При виде стада я или, хорошо освоивший этот звук Лан-Винь-Е, высунувшись из окна, так сказать блеяли, после чего у баранов начиналась паника, которая сопровождалась тем, что стадо этих, не отличающихся интеллектом животных, в обязательном порядке перебегало дорогу, хотя логичнее было просто-напросто отбежать в сторону. Однажды, когда основная масса стада на дикой скорости пересекла дорогу, остались четыре барана, которые, не зная что делать, топтались на месте. Лан-Винь-Е высунулся из окна и снова заблеял. Самый крупный баран рванул, конечно же, поперек дороги, чуть не попав под колеса, а за ним последовали остальные трое. Я запомнил налитые ужасом глаза последнего перебегающего барана, издававшего предсмертный звук «бэк», который, как и вся остальная блеющая братия, на огромных просторах Тибета выбрал единственный путь — в нескольких сантиметрах от колес. Бараны как-то сблизили меня с Лан-Винь-Е. Я понимал, что он имеет задание следить за нами и не осуждал его лично за это. Я сам был продуктом коммунистической страны и воспринимал такую ситуацию по типу как «мы это уже проходили».
Нередко Лан-Винь-Е стоял у меня за спиной и смотрел, как я веду путевые заметки. У меня было такое ощущение, что он умеет читать по-русски. Был, помню, такой момент, когда из полевой сумки я достал новую тетрадь. Эту тетрадь подарила мне переводчица с японского языка фотомодель Приморья Елена Иожиц; обложка тетради была сплошь испещрена японскими иероглифами. Лан-Винь-Е не выдержал, вытянул у меня из рук тетрадку и начал разглядывать иероглифы.
— По-япон-ски э-то, а не по — ки-тай-ски, — членораздельно сказал я по-русски.
Вскоре мы поняли, что Лан-Винь-Е больше всего раздражают наши контакты с тибетскими монахами. Их, монахов, было и так мало, но каждый раз Лан-Винь-Е придумывал что-либо, чтобы наши контакты с ними не состоялись. У одного старенького монастыря мы вдруг увидели Равиля, который фотографировался вместе с монахом.
— Ла-ла, — закричал Лан-Винь-Е, показывая, что этого делать нельзя.
Тату пояснил, что это опасно для нас.
Однажды Сергей Анатольевич Селиверстов, отозвав меня в сторону, рассказал, что по его наблюдениям Лан-Винь-Е знает русский язык.
— Сказал я как-то в машине «закрой окно» по-русски, а он и закрыл. Потом резко говорю «открой окно», а он и открыл. Чую, шеф, знает он русский.
— М… да…. — только и ответил я.
После этого пройдет приличный промежуток экспедиционного времени, как во сне пролетят дни, проведенные в таинственном Городе Богов и, наконец, тысячекилометровые тибетские маршруты выведут нас обратно в приграничный китайский поселок Ниалам, где Селиверстов хорошо выпьет вместе с Лан-Винь-Е ужасной по вкусу китайской водки и придет ко мне со словами:
— Ты знаешь, шеф, оказывается, Лан-Винь-Е МГУ кончил. По-русски говорит лучше меня. Песню пел даже «выходила на берег Катюша…»
А тогда, когда наши машины, натужно урча, преодолевали одни за другим тибетские холмы, все более приближая нас к заветной цели — священной горе Кайлас, мы этого не знали. Мы только слегка догадывались.
Тату рассказал, что население Тибета составляет 8 миллионов человек, из которых 5 миллионов тибетцев и около 3 миллионов китайцев. В этом я, конечно же, сильно сомневался, поскольку здесь почти не встречается людей. Но там, где эти люди есть, все руководящие должности занимают китайцы.
Потом Тату выключил китайскую музыку и попросил нас ставить русскую. Селиверстов подал кассету Бориса Моисеева. Прекрасная музыка в голубых тонах стала разливаться по безбрежным тибетским равнинам. Понятно, что тема нашего разговора коснулась обсуждения голубых. Серьезный Рафаэль К)супов даже выдвинул гипотезу о причинах появления этой категории людей, суть которой сводилась к тому, что если мальчик рождается в тазовом прилежании, то есть задом вперед, то он становится голубым, поскольку в период беременности половой акт с женщиной-матерью сопровожд