– Ты все сделал правильно, – сказал амир Ильяс.
– Все, как ты меня учил, отец…
– Да, все, как я тебя учил.
Амир Ильяс смотрел на своего сына и не видел в его глазах ничего, кроме послушания и обожания.
– Готов ли ты выслушать очередной мой урок?
– Ты знаешь, что готов, отец.
Амир отхлебнул чая.
– Это хорошо. Ты знаешь, что я был в городе.
– Верно, отец. За тобой приезжали на мотоцикле.
– Но я был не только в городе. Я был в Папском вилайяте. Знаешь ли ты, что там происходит?
– Я там никогда не был, отец.
– Да, ты там никогда не был, хвала Аллаху…
Амир показал, чтобы сын долил чая в его пиалу. Как сказать, как?!!
– Я был там не далее чем два дня назад, – сказал амир Ильяс, – и глаза мои ослепило богатство тех мест. Ты должен помнить из хадисов – пророк Мухаммед, саляху алейхи уассалям, не имел ничего сверх того, что ему нужно было для жизни. Он строго-настрого приказывал не уподобляться мушрикам и не наедаться досыта.
Абдаллах во все глаза смотрел на него.
– …В Папском вилайяте я увидел людей, которые наедаются досыта. Людей, которые наедаются досыта так, что их обширный живот клонит их к земле и они не могут даже совершить поклон, когда это необходимо.
– Но как же тогда они совершают намаз, отец?
– Возможно, они считают себя больными и делают намаз лежа, – горько усмехнулся амир Ильяс, – они могут и такое.
– Они отступники, да, отец? Мунафики?
– Нет, это уважаемые всеми люди, амиры. Хуже того, с некоторыми из них я был знаком в те времена, когда ни у одного из нас не было ничего своего, кроме автомата, рюкзака и той одежды, которая была на нас. Мы тогда и не искали другого имущества себе, для джихада этого было достаточно…
…
– Что ты думаешь о таких людях, сын?
– Они отступники, – сказал Абдаллах, – они те, кто вышел из ислама…
Амир Ильяс покачал головой.
– Выслушай, что я тебе скажу, сын. Выслушай и попробуй понять меня. Ты знаешь, что такое мурджиизм. Мурджииты говорят, что никто не вправе судить человека, кроме Аллаха Всевышнего, и никто, самый авторитетный богослов и ученый не имеет права выносить суждение о человеке, если он это делает, то придает Аллаху сотоварищей. Клянусь Аллахом, я считал до недавних дней, что мурджиизм есть лишь способ оправдания греха и избежания наказания за него. Но теперь я начинаю думать, что мурджиизм – возможно, единственное, что может уберечь нашу умму от усобицы, распада и гибели.
…
– …те люди, о которых я говорю, люди из Папской области, построили себе дворцы, каждый из которых больше, чем тот, что построил себе т’агут. Ты был маленький, когда мы видели один из таких дворцов, мы даже жили в нем. Помнишь?
Дворец, о котором шла речь, был дворцом Кохи Милат в Душанбе, они жили там одно время. Тогда была еще жива Заира.
– Немного помню, отец. Там было золото.
– Да, там было золото. Там было золото, которое не успел вывезти т’агут. Золото, которое было полито кровью мусульман. Во дворцах в Папской области золота еще больше.
– Но как они могут, отец!
– Могут, – сказал амир Ильяс. – Видишь ли, в Коране сказано, что любой, кто вышел на пути Аллаха, кто сражался на пути Аллаха, уже будет спасен, а тот, кто пал шахидом на пути Аллаха, тот попадает в пределы рая сразу. Видимо, те, кто живет во дворцах, решили, что джихад в день Суда перевесит все их остальные грехи. Они делали джихад против неверных, но они забыли, что самый главный джихад, который надо вести каждый день, – джихад против себя самого. И этот джихад даже более важен. Понял?
– Да отец.
– Надеюсь, что понял.
Отец разломил лежавшую между ними лепешку и протянул сыну кусок как равному. Раньше он никогда так не делал.
– Я говорю это потому, что чувствую: скоро я предстану перед Аллахом Всевышним, чтобы дать ему отчет в своих делах.
– Нет, отец!
Амир Ильяс строго посмотрел на своего сына.
– В этом нет ничего плохого. Аллах свидетель, я много раз искал смерти на поле джихада, но, видимо, был недостаточно усерден в этом. Или чем-то разгневал Аллаха. Аллах Всевышний оставил мне жизнь, чтобы я жил и увидел своими глазами то, что я вижу теперь. Это наказание, и я молю Аллаха, чтобы он избавил меня от этого наказания.
Абдаллах опустил голову.
– Я понял тебя, отец.
– После того как я предстану перед Аллахом, ты унаследуешь все имущество, рабов и будешь ответственным за своего брата.
…
– Я не буду спрашивать, готов ли ты к этому, потому что вижу – готов. Но я вижу, ты совсем не готов видеть то, что ты можешь увидеть в таком месте, как Папская область. И сам того не желая, ты можешь начать судить, оказаться в стане фитначей, сеять смуту и потом нести ответственность за это перед Аллахом. Я не хочу, чтобы так было.
…
– Ты должен научиться понимать…
Амир замялся, подбирая слова.
– …понимать, что может принести пользу умме, а что может принести вред ей. Более того, ты должен научиться взвешивать, что может принести больший вред, и избегать этого. Сейчас ты назвал людей, о которых я тебе рассказал, мунафиками, но при этом совсем не подумал.
– Да, но как можно называть их иначе, отец?! Разве они искренни, когда молятся лежа?! Разве это правильно?!
– Ты видел, как они молятся лежа?
…
– Это тоже урок. Не обвиняй людей в том, чему не был сам свидетелем.
– Я понял, отец.
– Хорошо. На самом деле все может обстоять еще хуже. Они могут не совершать намаза вообще, как это сейчас делают многие. Или читать намаз без положенных поклонов – так часто молятся кяфиры, на бегу. И думают, что их бог услышит их суетное обращение к нему. Но ты должен понимать, к чему могут привести твои обвинения, брошенные этим людям в лицо. Например, они могут тебя убить…
Абдаллах нахмурился.
– Пусть попробуют. Я не боюсь.
– Я знаю, что ты не боишься. Но тут дело в другом. Если ты бросишь им обвинения в лицо, одни люди присоединятся к ним. А другие к тебе. Начнется смута и, возможно, прольется кровь. Кому это будет на руку, скажи?
…
– Это будет на руку кяфирам. Кяфиры там, на севере, – сказал амир Ильяс, протянув руку. – Они никуда не делись. Они ждут смуты между нами, чтобы перейти в наступление. Ты помнишь, я рассказывал тебе, какими землями владели мусульмане, как они повергли многие куфарские войска и чем все закончилось? Какое унижение перенесла умма, сколько свернуло с верного пути? Все это получилось из-за смуты. И я так полагаю, основания для нее были, Астагфируллах[91]. Вот только к чему привела эта фитна? И так ли уж важно было, кто прав, а кто нет, если увидеть, к чему это привело в итоге.
Амир смотрел прямо в лицо сына.
– Ты понимаешь, о чем я говорю?
…
– Понимаешь?
– Да, отец.
– Но у тебя есть вопросы?
– Да, отец.
– Тогда задавай.
– Отец, но как тогда бороться с куфаром? Разве мы не должны с ним бороться?
Амир взял паузу перед тем, как ответить.
– Это и есть тот урок, который я намерен преподнести тебе, пока я волей Создателя еще жив. Конечно, ты должен бороться с куфаром, и все мы должны бороться с куфаром. Это фард айн[92] каждого мусульманина. Но выполняя эту обязанность, ты должен взвешивать и понимать – не навредишь ли ты умме. Не ослабишь ли ты ее смутой и усобицей. Потому что главное – единство и сила уммы, это важнее всего.
Абдаллах долго молчал. Потом выдавил из себя.
– Важнее веры в Аллаха, отец?
– Ты должен помнить всегда, что, когда ты предстанешь перед Аллахом Всевышним, ты будешь отвечать за себя и за своих жен, и каждый другой также ответит за себя и за своих жен. Что бы они ни делали, им не миновать ответа перед Аллахом Всевышним за содеянное, и огонь неминуем для грешника, так же как и рай – для праведника. Но фитна и смута – также грех.
Амир помолчал.
– Когда мы потерпели поражение во всеобщем джихаде… да, да, сын, Аллах свидетель, мы были жестоко разбиты русскими, я увидел, что большинство из моих братьев больше не желает не то что продолжать джихад, но и вести праведную жизнь. Они сочли, что раз Аллах Всевышний не дал победу, можно больше не стремиться, не делать усилий, а вместо этого предаться праздности и накоплению земного богатства. И я увидел это и понял, что они не отступятся – потому что человек слаб и грешен. У меня было два пути. Первый – восстать против этого и начать войну, но на севере были кяфиры, они только этого и ждали и, несомненно, порадовались бы этому. Второй – удалиться в горы, вести праведную жизнь и молить Аллаха Всевышнего о милости к умме и к заблудшим. Я выбрал второй путь…
…
– …не далее как позавчера мне предложили встать во главе войска, которое будет вести войну. Но вести войну внутри самой уммы, тем самым ослабляя ее. Я ответил: нет, и не раскаиваюсь в своем решении…
…
– Помни, сын, и передай своему брату, что главное – благо для уммы. И ваша личная честность и праведность, Аллах будет судить по ним. Борись, но прежде чем вступить в борьбу, подумай, к чему приведет тебя эта борьба. Помни, что кяфиры не отступили, они – рядом. Не приведи тебе Аллах увидеть в конце твоей жизни, как умма разрушена смутами и склоками, моджахеды в панике отступают, а русисты идут за ними по пятам, и это только потому, что вы проявили слабость перед русистами. Помни – халифат держится единством, оно важнее всего. Береги это. И да хранит тебя Аллах на твоем пути…
Абдаллах помолчал. Потом спросил:
– Я должен рассказать это Наби, отец?
– Не сейчас. Позже. Когда Аллах призовет меня к себе, чтобы дать отчет. Тогда ты ему все это расскажешь.
…
– А сейчас иди, посмотри, как там рабы…
Джамаат состоял из семнадцати человек.
Вообще-то их было двадцать, но Али укусила змея, очень нехорошая змея, та змея, которая нападает, даже если не трогать ее