– А во мне не обостряется, – сказала я и налила себе чая. – Нич-чегошеньки не чувствую такого.
– Ну вот что, – объявил Леон. – Я ненадолго прогуляюсь с фотоаппаратом, а ты, уж будь добра, изжарь яичницу, потому что я – единственный мужчина в этой пещере и хочу есть.
Он оделся и ушёл. Я допила чай и легла на кровать поверх покрывала. Леона не было около часа. Он вернулся мокрый, грязный, но страшно довольный. Мне было слышно, как он что-то мурлычет себе под нос. Леон переоделся и вышел на кухню. И тут же раздался его гневный голос:
– Марья! Где очаг?! Где очаг, источающий ароматные запахи?
Появился на пороге и грозно прорычал:
– Я спрашиваю, где яичница?
– Я боялась, что она остынет.
Мы пошли в кухню, и там я села за стол с чашкой чая, а Леон повязал поверх джинсов полотенце и стал жарить яичницу.
– Нет, ну что ты за женщина, – сокрушённо говорил он. – Где твоя хозяйственность, домовитость? Где, покажи мне?
Он обернулся, и я показала ему язык.
– Это не домовитость.
– Кто сказал, что женщина должна быть хозяйственной и домовитой?
– Как это кто? Все так считают. Это – общепринятое мнение. Мнение, бытующее среди гомо сапиенсов.
Я увидела в окно, как к нам идёт женщина. В руках она несла сумку, в которой было что-то тяжёлое.
– Вот эталон хозяйственности и домовитости, – сказал Леон, указывая на женщину ножом. – Сейчас нам предложат что-нибудь приобрести. Тёрки для моркови. Книжки издательства «Эгмонт». Удивительно функциональные фонарики по сказочно низкой цене… Хотя я не понимаю, откуда здесь взялась эта Флора.
Женщина увидела в окно Леона и знаком попросила выйти на крыльцо.
– Иди, – сказал Леон. – Отрабатывай хозяйственность. Купи что-нибудь для дома, для семьи… Для кухни, для гостиной. Изобрази женскую домовитость.
Я вышла на крыльцо.
– Молока не хотите? – спросила женщина. – Парное. Ещё даже тёплое.
Молоко было в пластиковых «полторашках».
Я сбегала за кошельком и купила у неё бутылку.
– Она хорошо промыта, не сомневайтесь, – заверила женщина.
– А откуда вы? Мы так долго добирались…
– А с фермы. – Женщина махнула рукой куда-то за дома. – Тут недалеко, километра три. Я на машине.
Я вернулась в дом. Леон открыл бутылку и сморщил нос.
– Какая же это хозяйственность? Я бы ни за что не купил молоко в такой бутылке.
– Глупости. В городе частники тоже в таких продают. В чём ей было нести, по-твоему, в стекле? Пластик не бьётся. И отдать его не жалко.
– Зато его нельзя промыть, – заметил Леон. – Вот эту самую бутылку. Ты, например, можешь сказать, что в ней было до молока? Пахнет-то!
– Минералка. А пахнет фермой. Эта женщина приехала с фермы, здесь недалеко.
– А, ладно. – Леон махнул рукой. – Ты не хозяйственна и не домовита. Может быть, тогда в тебе заложено не созидающее, а разрушающее женское начало? Женщина-воительница со скрытой агрессией? Например, как…
Яичница зашипела. Леон сдёрнул с пояса полотенце и схватил сковородку с плиты.
– Ника Голубева, – закончила я за него.
Леон задумался со сковородой в руке.
– Возможно. Хм. Очень даже возможно.
Леон разложил яичницу по тарелкам, достал хлеб и вилки.
– Что и требовалось доказать! А ещё утверждаешь, что сама можешь справиться со своей жизнью. Ты – не повзрослевший, оторванный от семьи ребёнок. Холден Колфилд[9]. Живёшь на кончике языка. А должна думать о своих близких. О своей семье. Тебе нужно попросить у неё совета, помощи. Прислушивайся к тому, что говорят тебе старшие!
– Давай-давай, – сказала я. – Это наши мамы тебя надоумили?
– И папы тоже. Мой папа, во всяком случае. Ты – несчастная, отринувшая свою семью девочка, добровольная сирота. Почему ты не хочешь видеться с матерью? С отчимом? Если бы ты общалась со своей семьёй, тебе было бы легче. Почему ты только меня допускаешь до себя? Я что, каждый год должен приезжать и направлять тебя на путь истинный?
– Давай завтракать, – предложила я. – Тоже мне, миссионер.
– Давай. Завтрак – это хорошо. Это поможет тебе почувствовать хоть какой-то вкус. Знаешь, что с тобой? У тебя многомесячная, нет, уже многолетняя депрессия, невроз. Ты разрушила всё, что у тебя было. Всё разметала.
Леон ловко порезал яичницу на своей тарелке и стал есть.
– Не удержала мужа, бросила научную работу. Связалась с сомнительными людьми. Вошла в секту несчастных, брошенных мужьями женщин. И всё свободное время проводишь в Интернете. Ты попала под влияние сектантов из «ВКонтакте», «Одноклассников» и «Фейсбука». В твоей жизни царят информационное болото и анархия.
– Отлично, – сказала я. – Но кто тогда за меня выполняет львиную долю работы отдела госимущества, кто своевременно оплачивает мои коммунальные счета и покупает мне подходящую, соответствующую времени года одежду? Кто, наконец, меня кормит и поит?
– Никто не кормит. Ты ешь что попало и ходишь в тряпье. Не задумываешься о будущем, не живёшь настоящим. Такое чувство, что у тебя есть только прошлое.
– Вот это правда, – сказала я. – Потому что я неадекватная фантазёрка. Нафантазировала этакую идеальную любовь, а её и нет вовсе. Про прошлое – верно подметил.
Леон несколько секунд смотрел мне в лицо. Потом положил вилку.
– Ты не должна так говорить о себе, – сказал он. – Нужно любить себя, а не гнобить. Беречь себя… Верить в чудо, и чудо свершится – как у королевы Виктории, которая вышла замуж и прожила в любви и согласии с мужем двадцать лет, пока он не упал с лошади и не разбился насмерть…
Неожиданно он сдулся и замолчал. Я пожалела, что сказала про фантазёрку, и попыталась отвлечь его.
– Не двадцать, а двадцать один. И муж Виктории не упал с лошади. Он умер от тифа.
– Да, наверно. От тифа.
– Думаю, что такие чудеса случаются не так уж и редко, – сказала я. – Вот, например, ты и Софья.
– Софья Андреевна – это, конечно, чудо. Но давай не будем про нас.
– Как пожелаешь. Я просто хотела сказать, что ты и Софья Андреевна – это не меньшее чудо, чем Альберт и Виктория. Принц Чарльз и Камилла Паркер. Тристан и Изольда. Пётр и Февронья. Соломон и Суламифь…
– Перестань! Я понимаю, что у каждого человека есть свой сюжет, как ты говоришь, относительно которого он сверяет, удалась или не удалась жизнь, и знаю, что, если этот сюжет не сложится, человек несчастен. И я понимаю, почему ты не хочешь видеть родителей. Нет, не морщись, я не буду озвучивать… Но я против того, чтобы ты считала себя неполноценной какой-то или ущербной… Ты замечательная, ты умница, ты тонкая, чуткая, такая необыкновенная… Я считал бы так, даже если бы ты не была моей сестрой.
Леон замолчал и стал прибирать на столе.
– Хочешь чая? – спросил он от плиты.
– Пока нет. – Ты самый лучший друг на свете, – сказала я.
– Я брат. Двоюродный.
– Да. Но ты ещё мой самый лучший друг. Поэтому я разрешаю тебе приезжать. И даже жду тебя. Очень.
– А если бы был просто братом?
– Не пустила бы. Но я чувствую к тебе исключительную родственную близость. Это означает, что каждый из нас является частью гармоничного единства.
Леон остановился посреди кухни:
– Это откуда?
– Забыл? Из «Тедди»[10], конечно. Помнишь, я тебе рассказывала?
Леон помнил плохо. Он попросил меня пересказать сюжет рассказа, но мне не хотелось говорить о «Тедди».
После завтрака я помыла посуду и заварила в термосе чай. Мы сварили яйца, уложили продукты в рюкзак, и Леон закинул его на плечи. Я надела под майку купальник, взяла полотенца и удочки. Мы вышли на берег и пошли вдоль него в сторону от предполагаемого места рыбалки компании. Вокруг был лес, который дружелюбно шумел и перекликался птичьими голосами. Не было ни единого звука, напоминающего о близости людей. Мы прошли около километра и остановились у большой, с нависающими над водой ветвями ивы. Отсюда не было видно домиков, а напротив, за рекой, упираясь в светлое небо стеной стоял лес, который простирался, насколько хватало взгляда. Я расстелила полотенце, разделась и легла загорать. Леон распаковал рюкзак, приготовил удочки.
– Ты не накопал червей, – сказала я. – Чем будешь теперь копать, ножом?
– У меня есть специальная наживка, – ответил Леон. – Я ещё в городе запасся.
Он достал из рюкзака и показал каких-то насекомых коричнево-зелёного цвета.
– Что это?
– Наживка-имитация. Выглядит, как навозная муха, и крутится в воде. А на самом деле она пластмассовая.
– Ты думаешь, на такое можно что-то поймать?
– Я много раз ловил с помощью таких. Потом вытаскиваешь эту муху из глотки рыбки и можно снова забрасывать.
– Фу.
– А ты разве не составишь мне компанию?
– Может, позже.
– Тогда я пойду, поищу место.
Леон отнёс рюкзак с едой в тень, прислонив к стволу ивы. Он закатал штанины шорт и пошёл по кромке воды вдоль берега. Я закрыла глаза. Но скоро лежать надоело, и я села. Леона не было видно. Я немного посмотрела, как дробятся в воде лучи солнца, потом достала рюкзак и, прислонившись к стволу, села читать популярный журнал, в котором рассказывались биографии знаменитых людей разных времён и народов. Я прочитала про Софи Лорен, Алису Фрейндлих, мать Терезу и как раз дочитывала версии гибели Натали Вуд, как появился Леон. Он держал в одной руке удочку, в другой – пакет с рыбой. Его шорты и край майки были мокрыми.
– Ты тут не сгорела? – спросил Леон.
– Нет. Как улов?
– Три окуня и щука.
– Даже щука? Покажи.
Леон раскрыл пакет, и я увидела узкую хищную голову с загнутыми внутрь пасти зубами.
– Мастер.
– А то. – Леон плюхнулся рядом, дотянулся до рюкзака и достал термос. Он отвинтил крышку, налил в кружку чай и стал пить мелкими глотками, блаженно похрюкивая. Приятно пахло бергамотом.
– Дай мне.
Чай был горячий, но уже не жёг губы – густой, терпкий и сладкий.