Зонтик царевны Несмеяны — страница 43 из 48

– Никто не хочет меня слышать, – вздыхал Леон. – Ладно, пошлю смс.

Он отправил сообщения. Налил себе ещё чая, потянулся, очевидно, подумал о Софье и улыбнулся. Посмотрел на меня и снова улыбнулся, на этот раз мне.

– Маш… Ты знаешь, когда я был у Дениса и мы напились, то вспоминали, как росли… Ты, я и он.

До этого момента я ещё нащупывала в хаосе будничных ощущений то, особенное; проверяла, точно ли просто затаилось, не ушло ли насовсем. Реплика Леона вернула меня к действительности. Я посмотрела на его благостную физиономию и неожиданно разозлилась.

– Да. Сердца трёх. Хотя вы оба на семь лет старше меня.

– Но ты нам не уступала. – Леон поднял брови на мой тон, но ему хотелось сохранить лирическое настроение, в котором он пребывал после разговора с Софьей. – Я помню, как ты допросила меня с пристрастием, гей я или нет. Так и сказала: «Леон, скажи мне правду: ты – гей?»

Леон засмеялся.

– «Голубой», – поправила я. – Тогда я накануне подслушала глубокомысленное рассуждение наших мам на тему: почему мы никогда не видели Леонида с девушкой? И меня, заметь, расстроило не то, что ты можешь оказаться геем, а то, что ты скрываешь это от меня!

– И мне пришлось объяснить тебе особенности своих увлечений…

– Но сколько пользы ты от этого получил, – подразнила я. – С этого дня у тебя появилась союзница. Ведь так? Я, не колеблясь, приняла твою сторону.

Леон снова рассмеялся.

– Да, ты всегда была решительной девушкой… Способной отделить зёрна от плевел и поставить вопрос ребром. И между прочим, вполне в своём характере развелась с Денисом. Что случилось после развода? Почему ты потерялась?

– Наверное, потому, что Денис в первую очередь был для меня другом… с самого раннего детства. Как ты. И лишь во вторую – мужем и любовником, – сказала я. – Я могла бы проклясть мужа, любовника и после этого забыть о нем. Мне бы не хотелось с ним видеться, я бы не мучилась. Но я не могу проклясть навсегда, насовсем родного и близкого человека, в которого проросла, который в меня пророс… Мы с ним сроднились жизненным опытом, пережитыми вместе ощущениями, десятками открытий, детскими ассоциациями, памятью о местах и людях… И это совсем иначе болит.

– Да… – протянул Леон. – А говорят ещё, что брачный союз между друзьями – самый прочный…

– Видимо, случаются исключения. Да ты знаешь, это редко бывает, чтобы один был прав, а другой виноват. В этом есть и моя вина: уткнулась в своё исследование, посмеивалась над его целями… Знаешь, я только в Лисицыно поняла, что сейчас я – главная, а вовсе не ситуация. Денис-то ведь изменился. Мы стали спать вместе, – этого между друзьями не бывает… И Денис совершенно правильно перевёл внутри себя наши отношения в разряд любовных… А я – нет. Для меня постель так и осталась продолжением дружбы… Я, получается, застряла в прежних отношениях, и, боюсь, ему новому – было со мной одиноко…

Всё это я проговорила рассеянно, потому что ко мне вернулась дилемма: говорить про Нику или не говорить, и внутри себя я была всецело занята ею. Но, когда я (так ничего и не решив) замолчала, то вдруг почувствовала, что внутри меня просветлело. Я набрала побольше воздуха, и…

– Леончик, ты знаешь, а ведь Ника убила Николая…

– Что?!

– Да. Зарезала. Ножом с выскакивающим лезвием…

И я быстро и чётко, как сводку, рассказала ему эту историю. То, что видела сама, то, что рассказал мне Илья. Свои мысли. Предположение, что всех нас пригласят для дачи показаний как свидетелей… Леон сидел, не шевелясь, и неотрывно смотрел мне в лицо. Когда я закончила, не задал ни одного вопроса. Он был ошарашен.

Леон протянул:

– Ну и дела… Ну, вы даёте, ребята…

Задумавшись, он сказал:

– Жалко мужика… Условно: самозащита… превышение самообороны…

Он замолчал. Забарабанил пальцами по столу. Я тоже молчала, и это длилось долго.

– Раз, два, три – drink, – вдруг запел Леон. – Раз, два, три – drink, раз, два, три – drink! Throw «em back, till I lose count![11]

– Леон?!

– I’m gonna swing from the chandelier, from the chandelier, – пел Леон. – I’m gonna live like tomorrow doesn’t exist, like it doesn’t exist, i’m gonna fly like a bird through the night, feel my tears as they dry, i’m gonna swing from the chandelier, from the chandelier!

«Я буду качаться на люстре, жить, будто будущего нет, я буду лететь через ночь, как птица, услышь мои слёзы, пока они не высохли, я буду качаться на люстре», – в смятении перевела я.

– Что это значит?

Леон не ответил. Он закрыл глаза. Лицо у него сделалось безмятежное и мечтательное.

Он пел.

И тут я вспомнила.

Сто лет назад мы с Леоном и Денисом сидели на крыше сарая в том районе, который стал теперь частным, и смотрели, как плывут по Волге баржи. И тогда брат вот так же затянул, только другую песню – «Yellow Submarine». Леон любил петь. Он перевёл нам текст и рассказал, что учительница английского, к которой мама водила его три раза в неделю, заставляет тренировать произношение на песнях «Битлз»… И конечно, мы влюбились в эту мелодию. Выучили «Жёлтую подводную лодку» и потом горланили уже втроём. Произношение у нас было ужасное, – из-за этого, кстати, я в первый раз провалилась в аспирантуру, – но нам безумно нравилось, мы постоянно включали магнитофон и скоро знали песню наизусть… Денис и Леон были старше, но с моих теперешних лет они кажутся мне мальчишками, – Леон с его художкой и английским и внимательным взглядом на взрослых женщин; Денис с вечно обгрызенными ногтями, с комиксами про суперменов, воображающий себя самым крутым в обществе супергероев, и я – младшая, коротко стриженная, смешная…

Перед моими глазами прошли все эти годы; наши дома и тот сарай, которые уже давно снесены… Да. Того времени, когда жизнь кажется лёгкой и простой, как она иногда умеет казаться, больше не будет никогда. И тот же самый, но в то же время совсем другой Леон сегодня поёт мне другую песню… И от этого понимания мне стало совсем легко. Я посмотрела на брата; возможно, он хотел сказать мне именно это…

Возможно.

«Я буду держаться изо всех сил, не буду смотреть вниз, не буду открывать глаз, мой стакан не будет пустовать до самого утра, потому что я надеюсь только на сегодня… Я буду качаться на люстре, я буду качаться на люстре…»

Когда Леон допел и наконец замолчал, я спросила:

– Что это?

– Сия. Chandelier, – ответил Леон, не открывая глаз.

– Сия. Лампа, – перевела я. – Кто такая Сия?

– Австралийская Земфира, – ответил мой брат. – Послушай, тебе понравится. Найди в Интернете… Как ты думаешь, она это сделала нарочно?

– Нет. Я уверена, что это вышло случайно… Конечно, у Ники было достаточно поводов, чтобы избавиться от Николая: квартира, Арсений… Но, повторяю, я уверена, она это не спланировала, воспользовавшись подходящим случаем… Нет, нет. Это нечаянно вышло… Единственное, что не даёт мне покоя: она что-то хотела мне рассказать, когда сбежала от Николая. Ника не просто так приходила ко мне, у неё было для меня что-то важное. Но она передумала. По каким-то соображениям решила сначала признаться во всём мужу, а потом уже рассказать мне…

– Что это может быть?

– Ума не приложу. У нас с Никой ни одного общего дела… И не было никогда.

– Может быть, это она подстроила свидание Дениса с Ларисой? Знакомство? Ту самую ночь? И вот, хотела покаяться, – предположил Леон.

Я засмеялась.

– Нет, что ты!

– Да уж, фантазия, – задумчиво проговорил Леон. – Хотя женщины – они, знаешь… И ты промолчала! Ничего не сказала мне!

– С меня взяли подписку.

– Что такое подписка?! Мне! Мне ты должна была…

Он недоговорил: пропикал телефон. По его лицу я поняла, что это смс от Софьи. Леон мгновенно переменился. Быстро посмотрел на часы и скомандовал:

– Собирайся. Я обещал привезти подарки, а сам даже платка носового не купил…

Он быстро набрал ответное сообщение и приказал:

– Всё! Больше о Нике – ни слова. Я еду домой, и никаких явок к следователю. Свидетелей и без меня хватает, я недоступен… Нике, я уверен, дадут «условно», но ты держи меня в курсе.

– А ты, – он подошёл ко мне и обнял за плечи, – ты скоро перестанешь хандрить. Я вижу это по твоим глазам… Я чувствую, что совсем скоро мы будем пить шампанское по какому-нибудь радостному – твоему – поводу… Мы будем качаться на люстре, сестрёнка!

Потом мы бегали по магазинам, скупая нарядные безделушки, льняные скатерти и вышитые полотенца. Ни об Арсении, ни о Нике, ни обо мне больше не говорили.

Запыхавшаяся, я проводила брата на вокзал.

– Слушай, а что, если тебе махнуть со мной прямо сейчас? – спросил Леон, когда до отправления поезда оставалось полчаса. – У тебя ж ещё отпуск? Развлечёшься…

Я улыбнулась, и он поцеловал меня в щёку; как-то быстро подошёл поезд. Вместе с другими провожающими я шла рядом с составом и махала рукой, а Леон в окне строил гримасы, и вид у него был беззаботный и на удивление мальчишеский.

По дороге с вокзала я купила свежий номер журнала с биографиями известных людей, и ещё два – уценённых. С журналами в сумке вышла на три остановки раньше и пошла к дому дорогой, по которой давно не ходила. Всё это время я чувствовала в душе необъяснимую лёгкость, мне было светло и хорошо, будто я сидела в тёмном чулане и, наконец, вышла на свежий воздух. Я боялась потерять это состояние. Хотелось обжиться в нём, и я чувствовала, что грядут изменения к лучшему.

Всё было так же, как и прежде, кроме одного: так легко и радостно мне уже давно, давно не было, а это значило, что Леон не ошибся: во мне что-то изменилось.

Глава 19

Утром следующего дня я получила от брата смс, похожее на телеграмму: «Приехал. Удачи. Жду известий. Приезжай в гости». Я немного позавидовала Леону. Он не стал звонить мне и написал только самое-самое – потому что всё его внимание с первой минуты в Питере безраздельно принадлежало Софье. Завидовать Леону было легко. Я привыкла с детства удивляться его жизнерадостности, чувству юмора, лёгкому характеру. И в то же время отлично понимала, насколько Леон, что называется, неформат. В ранней юности я действительно подозревала, что он гей, просто потому что он был симпатичен и улыбчив, витиевато шутил и мало интересовался ровесницами, разве, когда фотографировал (Леон рано увлекся фотографией). Ему жутко нравились взрослые девушки, и ещё – у него был друг – не разлей вода, Денис. Я думала, что взрослые девицы – это ширма, а, оказалось, наоборот. Леон являл собой слишком уж бросающийся в глаза контраст со своим отцом, который, как и Вадим, мой отчим, был военным.