За работу, за самоотверженную боевую работу! Ни минуты промедления! Ни минуты на раскачку!
Враг не пройдёт! Победа будет за нами!
Да здравствует Москва!
18 октября 1941 года».
Николай Иванович кончил читать и, не опуская руки, поверх бумаги посмотрел на хмурые, сосредоточенные лица ребят.
Несколько секунд они молчали, потом зашумели, задвигались, каждый пытался что-то сказать, но слова тонули в общем шуме.
Саша поднял руку.
— Одни л-люди воюют, другие работают для фронта, а мы? — громко, чуть заикаясь от волнения, сказал он. — Н-нас везли за тысячи километров. П-продукты выдали наравне с ранеными. Так сказал тот дядька на складе: «наравне с ранеными». А мы имеем на это право?
Зорька затаила дыхание. Саша говорил так, словно подслушал Зорькины мысли. Только она никогда бы не сумела так хорошо и правильно всё сказать.
Смелость Саши удивляла и восхищала её. А Николай Иванович только улыбается, точно ему по душе горячность Саши.
«Крага бы показал, если бы Саша с ним попробовал так поговорить», — вдруг подумала Зорька и посмотрела на старшего воспитателя.
Кузьмин стоял в стороне молча, засунув обе ладони за ремень, недоуменно приподняв брови.
— Николай Иванович, что же мы — иждивенцы?!
— Мы дети, — солидно сказала Наташа.
Галка сощурилась и, подражая тонкому голосу Наташи, пропела:
Дети, дети, куды же вас, дети?
Петька вскочил, стал рядом с Сашей, рубанул воздух ладонью.
— Я согласен с Сашкой! Или обращение нас не касается?
— А что ты предлагаешь? — спросила Вера Ивановна.
Петька в замешательстве посмотрел на неё, почесал за ухом, раздумывая, и решительно заявил:
— По двенадцать часов в сутки работать. Для фронта!
— Правильно. Согласен. А школа? — спросил Николай Иванович.
— Учиться никогда не поздно!
Ребята поддержали Петьку одобрительным гулом. Петька посматривал на ребят хитровато и немного свысока: сообразили? Где, мол, вам, лопухам, самим додуматься!
— Война идёт, а мы прилагательные должны зубрить. Нема дурных! — выразила общее мнение Галка. — Это ж с ума сойти, сколько бесполезно времени тратить на уроки… Немцы прут и прут, а мы будем себе сидеть за партами, как будто нас война не касается!
— Зачем прилагательные? Танки, например, можно создавать. Или новый тип самолёта, — подсказал Николай Иванович и хмыкнул.
Петька возмутился:
— Вам смешно… вы и воевали и… ну, в общем, много чего уже сделали в жизни. Пусть мы танки не умеем делать, но что-нибудь другое, нужное, сумеем.
Николай Иванович кивнул.
— Конечно. Рядом с нами колхоз «Кзыл-аскер», там очень нужна была бы ваша помощь. Но прежде всего вы должны учиться, понимаете? Учиться!
— Да что вы, Николай Иванович… школа да школа… А если душа горит! Неужели не понимаете?!
— Заяц! — не выдержав, одёрнул Петьку Кузьмин. — Забыл, с кем разговариваешь?!
— Я ничего не забыл, — сердито сказал Петька и сел. Щёки и шея у него стали красными.
Наступила неловкая тишина, и в этой тишине как-то особенно спокойно прозвучал голос Анки Чистовой:
— Зачем же вы тогда нам обращение читали? Разве мы не сможем, не жалея ни сил, ни здоровья, работать и учиться?
— Ну, это ты хватила! — прозвучал чей-то несмелый возглас, и тут же сорвалась с места Галка Ляхова.
— Ты чего, Чистова, за других расписываешься?
— Молчи, — попыталась удержать её Зорька.
— Почему это я должна молчать? Что, я права голоса лишённая? Работать надо, учиться потом успеем.
— Верно! — подхватил Генька.
— Ляхова! Прекрати демагогию! — Кузьмин сделал шаг по направлению к Галке, но Николай Иванович успокаивающе поднял руку.
— Подождите, Степан Фёдорович, вопрос решается важный. Пусть говорят.
— Давай, Лях, не бойся! — подзадорил Галку Петька.
— Я и не боюсь! Я никакой работы не боюсь! Я для фронта чего хочешь сделаю, а учиться ещё вдобавок несогласная, и всё! Не время сейчас! Схватишь «плохо» — опять в галоше сидеть? Анке что, она и так отличница, ей, хоть работай не работай, всё равно. А я во, по горло сыта вашими галошами!
Последние слова Галки потонули в общем хохоте.
Зорька наклонилась к Анке:
— Чего они смеются?
— У нас газета выходила; кто «плохо» схватит, того в галоше рисовали или верхом на раке… Галка из галош не вылезала.
— Что, Лях, силёнок не хватает? — смеясь, спросил Саша.
— Не твоё дело! — самолюбиво ответила Галка.
— Как это «не твоё дело»? А чьё же это дело? Ребята, это наше дело или не наше?
— Наше! — закричали ребята.
Анка Чистова поднялась, поправила косынку, подошла к Галке.
— Ну, так вот, по учёбе я беру Ляхову на буксир! Если она схватит «плохо», сажайте меня вместе с нею в галошу!
— Правильно, Чистова, молодец!
— Знаешь что, Чистова? — окончательно разозлилась Галка. — Думаешь, только у тебя в голове мозги, а у других опилки? Думаешь, только ты такая сознательная? Я, если захочу, не хуже твоего работать и учиться буду, поняла?
И села, ни на кого не глядя.
Петька вскочил, застучал кулаком по столу.
— Хлопцы, голосуем резолюцию?
— А чего голосовать? Все «за»!
— Вот это по-нашему, по-военному! — одобрительно прогудел Кузьмин. — Слышите, Николай Иванович?
Николай Иванович не ответил. Одну секунду он стоял, наклонив седую голову, затем серьёзно, без тени улыбки посмотрел в выжидающие глаза детдомовцев.
— Ну, ребята, сами вызвались, будьте добры потом не хныкать! Завтра в шесть ноль-ноль утра мы приступим к выполнению важного боевого задания! Собирать хлопок!
Петька ухмыльнулся, покрутил стриженой головой.
— Ох, и хитрый же вы, Николай Иванович! Чего ж сразу не сказали? Думали, скиснем работать и учиться?
— Ты ошибаешься, Петя, я знал, что вы не скиснете. Во всяком случае, старшие. Но вас немного. Большинству же от десяти до двенадцати лет. С этим нельзя не считаться. Но ваша помощь очень нужна фронту. Так вот, для успешного выполнения этого задания мы со Степаном Фёдоровичем решили разбить вас на два отряда. Первый отряд — мальчики. Командир отряда Бабатай Тайменов, комиссар — Саша Дмитриев… Бабатай, ты согласен?
Бабатай встал и серьёзно кивнул — согласен.
— Почему Бабатай? — удивились мальчики.
— Бабатай хорошо знает местные условия. Второй отряд — девочки. Командир Рахия Утемисова, комиссар… Ляхова Галя.
Рахия покраснела и спрятала лицо в ладони.
Галка обалдело уставилась на Николая Ивановича, не понимая, смеётся он над нею или говорит серьёзно. Но уже через несколько секунд, убедившись, что Николай Иванович серьёзен, Галка справилась с собой, приосанилась и ехидно подмигнула Анке.
— Комиссар… а как же галоши? — шепнула Анка.
— Будь спок, — важно ответила Галка.
Наташа сидела пришибленная и растерянно смотрела на Кузьмина. Старший воспитатель нахмурился. Видимо, назначение Галки было и для него неожиданностью.
— Завтра воскресенье, — продолжал между тем Николай Иванович, — в понедельник начнутся занятия в школе. Учтите, никакой скидки не будет. Ну как, выдержите?
— Выдержим!
— Не маленькие!
Николай Иванович прошёлся вдоль столов, поглядывая на ребят, и неожиданно спросил:
— Неужели вы так и не поняли, что ваша учёба — это тоже оружие?
— Как это — оружие? — удивились ребята.
— Да, оружие! — с силой повторил Николай Иванович. — И гораздо страшнее для фашистов, чем танки, пулемёты, бомбы! Подумайте сами: фашисты трубят на весь мир, что они уничтожат нашу армию, сломят наше сопротивление. Они не только разрушают наши города, убивают жителей — они пытаются убить наше будущее! Но вы только посмотрите, ребята, что происходит: тысячи детей вместе с учителями вывезены в тыл. В Казахстане, на Урале, в Сибири работают школы, техникумы, институты… Кончится война, и вы: Саша, Петя, Аня, Зорька, Галя… все вы, будущие учителя, инженеры, агрономы, рабочие восстановите разрушенные города, сделаете нашу страну ещё краше. В ваши руки, ребята, партия большевиков вкладывает самое сильное, самое светлое оружие — ЗНАНИЯ! Помните об этом.
В этот вечер долго не спали. Зорька начала было в который раз рассказывать сказку, но девочки никак не могли успокоиться: обсуждали собрание. Нина Лапина сидела на кровати в ногах у Анки и жалобно тянула:
— Ань, по русскому у меня ещё ничего, а с арифметикой просто никак, хоть умри… может, я просто такая неспособная, а? Бывают же такие люди? Бывают? Может, у меня голова не как у всех устроена?
— А рот у тебя так устроен? — насмешливо спросила Наташа, взбивая подушку. — Может, тебе пайку поменьше выдавать?
Зорька уже сквозь сон слышала, как Галка доказывала кому-то:
— Если в колхозе работать, какое же это боевое? Это трудовое. А боевое, когда на фронте или шпионов ловить. Я одного шпиона чуть не поймала… Бежала, бежала за ним, а он, гад, сел в машину и укатил.
— А как ты его узнала?
— Что же, у меня в голове не мозги? Будь спок… идёт себе в шляпе, усы чёрные, а борода рыжая, сразу видать — приклеенная… В следующий раз ни за что не упущу.
В спальню вошла Вера Ивановна. Остановились, потом подошла к Зорькиной кровати.
— Зоря, сколько раз я тебе говорила: не укрывайся с головой, это вредно.
Зорька высунула из-под одеяла нос. Прямо перед собой она увидела узкие плечи Веры Ивановны, худую шею и седые волосы, отросшие за дорогу неровными прядями. Воспитательница закладывала волосы за уши, отчего лицо её казалось ещё уже и острее.
— Последний раз, Верванна, больше не буду.
Вера Ивановна улыбнулась, постояла несколько минут, прислушиваясь к сонному дыханию девочек, и, осторожно прикрыв за собой дверь, на цыпочках вышла в коридор.
Из спальни мальчиков доносился весёлый смех.
Вера Ивановна открыла дверь и строго сказала:
— Спокойной ночи, ребята.
Смех утих, словно его и не было.